Осенний цветок твоего поцелуя

      Солнце встает очень медленно, словно в замедленной съёмке, лениво перебираясь косыми лучами по остывшей смятой постели. Ранним утром туман жадно облизывает длинными языками покосившиеся серенькие домики старого Петербурга, брушиваясь прохладой и моросью на темно-зеленую траву, медленно желтеющую с каждым новым днем пришедшей осени. С приходом осени в Петербурге появляется привычная безжизненная серость, лишь в самом своем конце отливающая золотом опадающих листьев.       Солнце почти не дает тепла, но лицо рефлекторно тянется к нему, позволяя каждому бледному лучику погладить фарфоровую кожу. Саша сидит на влажной траве, подобрав ноги ближе к себе, чтобы удобнее было положить подбородок на согнутые колени. Трава гнется от ветра и солнце играет на срывающейся с ее поверхности росе незатейливыми разноцветными бликами. Он находится здесь, потому что несколько минут назад смотреть на светлеющее небо казалось ему чем-то ужасно важным. Саша знает, что в этом нет никакого смысла, но все равно чувствует в этом что-то, придающее его маленькой жизни важность.       Романов вдыхает полную грудь свежего воздуха, наполненного запахом влажного чернозема и раскрывающих бутоны васильков, уже последних в этом году. В плотном тумане видно очертание круглого солнца, совсем светлого и маленького, похожего на самого Сашу больше, чем на звезду. От этой мысли одновременно становится грустно и очень спокойно. Травинка колется острым кончиком ему в щиколотку, позволяя чувствовать себя живым.       — Ты чего это расселся на холодном?       Костя появляется перед его глазами прямиком из тумана, как материзовавшаяся внезапная мысль, отчаянно спасающая от одиночества. Он весь взъерошенный, будто только поднялся с кровати.       — Не знаю, — не поднимая головы с колен, отвечает Романов. Только взглядом шарится по силуэту Кости, цепляясь за потемневшие от влаги подвороты штанов. — Я пришел посмотреть на рассвет, — через мгновение добавляет он, уже смотря Уралову прямо в глаза, похожие на крохотные кусочки янтаря.       — Я волновался.       — Прости.       — Я проснулся, а тебя рядом нет.       — Прости, — еще раз повторяет Саша, престыженно отведя взгляд.       Смотреть в лицо Кости очень не хочется, поэтому Романов зацикливается на темно-зеленой траве, которую хочется сминать пальцами. В капле росы отражается рассерженное заспанное лицо Кости, на секунду становится очень страшно, потому что он правда очень зол. Саша скручивает травинку между пальцев и забавно хмурится, прикусив губу — давняя привычка — ему всегда нужно чем-то занимать руки и мысли, когда становится страшно. Он ненавидит чувствовать себя виноватым, особенно когда это чувство не оправдано и возникает очень внезапно, принося за собой тревогу.       Цепкий взгляд Уралова почти физически отпечатывается на разных участках тела, и Саша мысленно проклинает себя за свое существование, сгорая от стыда и вины, будто он правда совершил непоправимую ошибку, почти грех. Он поднимает голову, стараясь не встречаться взглядом с Костей, рассеянно пропуская траву и чернозем между пальцами.       — Прости, — солнце пробирается сквозь туман и слепит глаза, но Саша мысленно благодарит богов за то, что не может различить выражение лица Кости. — Мне не спалось и я пошел прогуляться.       — Не извиняйся, — отвечает Уралов.       — Прости, — машинально повторяет Романов, но столкнувшись с недовольным взглядом, затораторил, жестикулируя руками. — Ой! То есть спасибо! То есть…       Костя фыркает. Он уже привык к тому, что Саша ведёт себя очень странно, и почему-то все еще не перестаёт его любить очень чисто и искренне, как умеют только дети. Саше, кажется, что он этого не заслуживает, поэтому в мыслях у него возникает желание сделать что-то грязное, чтобы Костя наконец понял, какой Саша на самом деле несуразный и жалкий. Костя присаживается рядом с ним на колени и Романов машинально касается кончиком мизинца его руки, очень теплой и белой. Они смотрят друг на друга, и напряжение медленно улетучивается. Янтарь чужих глаз темнеет, Саше кажется, что он отчетливо видит в них свое отражение. Костя не может позволить сделать себе ничего лишнего, поэтому его ладонь замирает в нескольких сантиметрах от чужого лба, боясь прикоснуться, словно смотрящий на него волчонком Саша — игра воображения, марево, которое вот-вот рассеется. Он просто запоминает мельчайшие детали, не говоря ни слова, испытывая.       — Ты просил меня смастерить кораблик, — Уралов улыбается очень широко и по-доброму. — Это, конечно, не «Аврора», но всё-таки…       Перед глазами возникает корабль, почти настоящий. С несколькими палубами и тремя мачтами и серыми парусами, сшитыми из старой холщевой рубахи. Глаза Романова невольно загораются, хочется потрогать уменьшенную копию «Авроры» и долго рассматривать детали кропотливой работы.       — Какая она красивая…       — Ага, — недоверчиво соглашается Костя, — три дня на нее убил. Надеюсь, она хотя бы поплывёт…       Дерево напитывается человеческим теплом, кажется, впитывая в себя все эмоции и чувства, которые Костя испытывает в этот момент: от гордости до радости. Он прячет за напускной неловкостью заговорческую улыбку, Романов понимает, что вот-вот они совершат великую глупость. Детство прощает любые ошибки и необдуманные решения, открывая двери в беззаботные громкие мечты и желания. Когда наступают мысли — отступают мечты, поэтому они не позволяют себе думать ни минуты, чтобы каждая секунда этого мгновения надолго отпечаталась в памяти.       Саша слышит, как шумит Нева, бьющаяся о песчаный берег. Они идут по влажному песку, пиная босыми ногами маленькие камешки и ракушки, вода мягко облизывает ступни, заполняя собой их следы, чтобы смыть их с берега, не оставив ни следа. Осенью река необычайно холодная, но почему-то они совсем не чувствуют холода, заходят по колено в воду, а потом Костя пристально смотрит в отражающееся в глади реки солнце и улыбается.       — Я где-то слышал , что вроде перед тем, как пустить корабль в плаванье, нужно разбить бутылку с шампанским о его борт.       — Это очень странно, — говорит Саша. — Хотя Миша никогда не брал меня на пуски кораблей. Он говорит, что я ещё слишком юн для такого и мне будет неинтересно.       — А у меня нет кораблей, — отвечает Костя, — совсем нет. Я даже никогда не видел настоящего корабля — только рыбацкие лодки и иллюстрации из книг, которые ты мне недавно привез.       — Мне нравится одна история про корабль с алыми парусами, — мечтательно выдыхает Романов.       Саша аккуратно касается кончиком пальца деревянной поверхности корабля, теплого от прикосновений, проводит вдоль кармы и улыбается:       — Наверное пускать корабли это всегда так волнительно...       — Никогда не пускал корабли.       — Я — тоже.       Они опускают вырезанный корабль на воду очень медленно, и тот, едва коснувшись отражающей поверхности, помчался вперед, сопровождаемый ветром. Мальчишки бегут за ним насколько быстро, на сколько позволяет им сопротивление воды, пока икры не начинают ныть. Вода обдает ноги холодом и успокаивающим шумом разбивающихся волн. «Аврора» уплыла далеко вперед и теперь ее уже не догнать. Они провожают удаляющуюся крохотную фигурку взглядом, прощаясь, но Костя никак не кажется расстроенным. Даже наоборот, он безмерно счастлив и счастье это наполняет из с ног до головы электрическими разрядами, и становится очень тепло.       — Может быть мы никогда ее больше не увидим. — Говорит Саша, подставляя лицо лучам солнца.       — Может, — отвечает Костя. — В любом случае я могу смастерить еще.       На секунду становится очень тихо, а потом Уралов берет лицо Саши в свои руки и звонко целует в нос. Их щеки заливаются краской почти одновременно и начинают гореть, словно на морозе. Уралову нравится это ощущение и почему-то хочется еще, Саша все списывает на юношескую разыгранность, но ему почему-то хочется верить, что это не так.