Когда сближаются планеты

Итак, Хан засопел в две дырочки так быстро, что у Феликса от тишины зазвенело в ушах. Ещё минуту назад они так весело смеялись и обсуждали всё, что подворачивалось под руку, а теперь Ликс не слышал ничего, кроме собственного дыхания. Джисон оставил его одного так предосудительно быстро, Ликс не был к этому готов. Он не мог вот так запросто лечь и уснуть, ускоряя свою встречу с новым днём с помощью настоящей машины времени. Нет, Ёнбок был здесь и сейчас, в самом начале ночи, слишком взбудораженный, чтобы спать, и слишком неловкий и воспитанный, чтобы искать себе занятия в чужом доме самому. «Можешь пользоваться, чем хочешь» — это, конечно, слова Джисона, но совесть Ликса не позволила бы ему так поступить. Хан наверняка очень доверял его воспитанию и благоразумию, раз оставил Ликса одного дома за старшего. Сам он заснул так крепко, что казалось, если в его дом врежется дирижабль, это не потревожит его сна.       У него было полное право разозлиться на Джисона, но злости не появлялось. Феликс даже почувствовал тёплое и светлое чувство гордости — ему, кажется, доверяют. Это было приятно, и доверие хотелось оправдать. Ёнбок неуютно потоптался на месте, не зная, куда себя пристроить: лучшим вариантом было бы лечь в постель и не шуметь, но тело противилось. За стенами продолжал шуметь ливень, железная птичка в клетке ворковала скрипучим голосом. Ликс, чтобы не было соблазна пялиться на что попало в чужой обители, отправился в ванную.       Чистое полотенце и ещё запакованная зубная щётка лежали на видном месте, Джисон позаботился, чтобы гость нашёл их сразу. Ликс был за это благодарен, потому что «порядок» в доме Хана был далёк от традиционности, чтобы в нём легко было разобраться. Конечно, Феликс верил, что всё лежало там, где было надо, просто не мог уследить за логикой. На вкус Ликса, дом Хана не был неряшливым, но было интересно, каким канонам он подчинялся. Феликс с любопытством обнюхал все банные средства, какие нашёл на полках, внутри ванной и на бортике раковины. Многие пахли так сладко, что в желудке начинались подозрительные движения — ведь Феликс за сегодня поглотил столько сладкого, что от одного этого слова начиналась тошнота.       Он разделся аккуратнее обычного, сложил вещи по сгибам, хотя дома никогда этого не делал — но ведь вещи были не его собственными, ему стоило быть с ними острожным. Ликс осторожничал зря, потому что Хан вряд ли обращался со своими вещами так же вежливо, но всё равно продолжал. Глядя на то, в каком самобытном порядке лежали вещи в ванной, у Ёнбока чесались руки от желания поправить всё правильно.       Вода, когда Ликс включил её, ударила в латунное дно ванной струёй кипятка. Под ногами расплылась горячая лужа, и дышать стало тяжело, таким густым из-за пара стал воздух. Повесив лейку душа на стену, Феликс встал под обжигающие плечи струи воды. Тело покрылось мурашками, и Ликс закрыл глаза, зная, что скоро к этой температуре привыкнет.       Хотелось поступить как Джисон — бухнуться на постель и провалиться в сон, как в липкую яму, забыв обо всём на свете. Увы, под закрытыми веками не было никакого сна, как и не было темноты, и вместо неё Ёнбок видел карусель из событий сегодняшнего дня и собственные грёзы. Вот что было настоящей ямой, из которой не было никакого спасения. Хроническими бессонницами Ликс не страдал, но они посещали его часто, поэтому настраиваться на сон приходилось долго и тщательно. За много лет у него даже появились некоторые ритуалы, которые помогали ему уснуть поскорее, но...       Да, у Феликса было на примете одно средство, которое помогало выпустить напряжение, оно было надёжно, как часы в доме у Рэйчел, и после Ликс смог бы уснуть со спокойной совестью, но точно не сейчас! Сейчас, если бы он так поступил, ни о какой спокойной совести больше не могло бы идти и речи, потому что это, во-первых, аморально, во-вторых, очень странно.       Но ситуация как назло сложилась Феликсу на руку: хозяин дома уснул без задних ног, вода шумела так сильно, что любой звук не мог пробиться ни в ванную, ни из неё, а Феликс вовсе и не собирался шуметь. Боже, дома он проворачивал это несчётное количество раз, так что сейчас, как ему казалось, он мог бы справиться всего за несколько минут. Никто и никогда бы об этом не узнал, так что упрекнуть Феликса было некому.       Но Феликс упрекнул себя сам и вдобавок возненавидел тот далёкий день, когда впервые начал это делать — мастурбировать в душе. Дома это было настоящим спасением, там это превратилось в привычку, но делать это дома совсем не то же самое, что в гостях. Буквально в нескольких чёртовых метрах от хозяина дома, который преспокойненько себе спал, ни о чём не подозревая. Ёнбок мечтал о таком же, хотел тоже вымотать организм и уснуть, едва добравшись до подушки. Пока горячая вода заполняла комнату паром, Ёнбок вступил в дебаты с собственной совестью.       В конце концов, если он быстро угомонится, не будет шуметь и уснёт как по команде, всем им будет только лучше. Свои грязные, но такие необходимые сейчас дела Феликс сделает за пару минут, и Джисон никогда в жизни об этом не узнает, так что даже его ванную комнату нельзя будет считать осквернённой. Это будет всего лишь тайна между Феликсом и батареей сладких шампуней на полке. С виду доводы казались весомыми.       Так он купил у совести индульгенцию, уверив самого себя, что его подлый поступок на самом деле правильный. Но ему даже не хватило духу выдержать собственный взгляд в зеркале над раковиной, потому что в его глазах были написаны два слова: «подлость» и «гадость». Феликс раздражённо задёрнул шторку от края до края, и внутри образовалась уютная полутьма. Полутьма, скрывающая любые грехи. Какая разница, как это смотрится со стороны, главное, что все от этого только выиграют.       Но начать было тяжело. Его тело привыкло к таким условиям: шум воды, тепло на грани с жаром, мутный пар, из-за которого и в голове становилось мутно, сочетание сладких запахов — всё это помогало телу Ёнбока расслабиться, но не так, как ему хотелось. Это было неудобно, неловко, неправильно, но деваться было некуда, правда. Ликс просто хотел заставить себя сегодня отдохнуть, он не мог тратить бесценную ночь выходного на бессонницу, потому что послезавтра он должен был быть на работе. Правильнее будет сказать завтра, потому что второй день его выходного уже наступил.       Ёнбок мялся, ни в чём не уверенный. Да он готов был прямо сейчас отряхнуться, уменьшить напор воды и отказаться от сомнительной затеи, лишь бы совесть успокоилась. Совесть не успокаивалась, и чем дольше он стоял под горячей водой, мечась как буриданов осёл между добром и злом, тем сильнее понимал, что дороги назад нет. У его тела были привычки, и самоудовлетворять себя под горячей водой давно стало ритуалом, от которого не получалось избавиться, сколько бы он не пытался. Феликсу даже не нужно было о чём-то особенном думать, чтобы возбудиться. В маленькой ванной комнате было совсем темно из-за пара, горячо, шумно — идеально. Каждый глоток воздуха на ощупь был густым и влажным, и в этом особенном мире мысли об отступлении померкли и испарились. Ликс ощутил, что между его ногами стало щекотно и влажно совсем не от воды.       «Ладно, Ббоки, давай просто разделаемся с этим», — мысленно сказал он сам себе, подначивая и храбрясь, искренне желая, чтобы у него правда получилось всё закончить как можно скорее. Он прислонился лопатками к холодной стене и сполз вниз так, чтобы упереться ногами в противоположный край ванной. Водопад из душа теперь грохотал над его левым ухом, Феликс больше не стоял под водой. Его кожа и так уже была мокрой.       Он удивился, что склизкой влаги между его бёдрами оказалось много, хотя сегодня Ликс выпил не так уж и много жидкости. Наверное, его организм правда в этом нуждался, и Феликс был бы зверем по отношению к самому себе, если бы сейчас остановился. Засовывать в себя пальцы он не собирался: такие фокусы он не проворачивал даже дома, что уж говорить теперь. Это слишком сложно и слишком... Феликс просто никогда этого не пробовал и не планировал начинать. Ему было либо страшно, либо противно это делать: и дело не в том, в каких праведных условиях его воспитывали, он не собирался себя «хранить» ни для кого, уж тем более от самого себя. Но ему становилось тошно, что когда он однажды воспользуется отверстиями своего тела по назначению, он станет омегой в больших смыслах, чем был до этого. Не исключено, что корень проблемы крылся в его невинности, но это ничего не меняло. Феликс не хотел воспринимать себя «телом с отверстиями». Он проделал такой огромный путь от рождения до сегодняшнего дня, чтобы однажды стать чем-то большим, чем просто омегой. Этот статус он получил с рождения и не считал необходимым его доказывать. Отступать от своих принципов ради сиюминутного возбуждения, за которое ему в любом случае станет стыдно, было верхом глупости, и Феликс никогда бы так не поступил.       Да и что бы он не говорил, жизнь в омежьем теле была отличной. Это было удобно: всего несколько минут сомнений и уговоров, а его организм, живший, казалось, отдельную от головы жизнь, успел намокнуть так сильно, что между бёдрами даже защипало. Эту влагу можно было пустить в ход, ведь его омежий член никогда не успевал намокнуть так быстро, и в почти бесполезной влажной дырке всё-таки был смысл. Бедные альфы, каждый раз думал Феликс, им, вероятно, приходилось тискать себя кучу времени, чтобы добиться хоть немного приятного скольжения.       Было заметно, что познания в анатомии альф у него не заходили дальше занятий биологией в школьные годы и крайне скудного опыта отношений. Он понятия не имел, как они удовлетворяли сами себя. И ему не было интересно, а всего лишь немного любопытно, так ли много между ними различий, как говорят.       Зажмурившись, Ёнбок сжал вокруг члена пальцы и попытался изобразить на обратной стороне век образ чего-то горячего, но всё оказалось напрасным: голова под крышечку была забита событиями сегодняшнего дня и перемалывала в муку мысли, которые крутились в ней ещё с утра.       Память подкинула на выбор несколько сегодняшних образов: двое альф-укротителей огня, которые якобы мутят друг с другом, если верить Джисону; омеги из дурацкого журнала для взрослых сестры, о котором Ликс сегодня рассказывал; стая из двух омег и альфы, вырастившая Джисона и, очевидно, практикующая полиаморию. Подумав обо всем этом, Феликс распахнул глаза — да как ему это только пришло в голову! Ядрёная смесь самой паршивой информации, которую по-хорошему надо было забыть раз и навсегда. Он был уверен, что ужас и остатки религиозного воспитания в ту же секунду смоют с него эту грязь, и его несчастное и неуверенное возбуждение засохнет и обмякнет за секунду. Но всё случилось иначе: три подозрительно схожих образа в голове наложились друг на друга, и Феликс вообразил двух альф настоящей парой и заставил их в своей голове принять те же позы, в которых находились омеги из журнала Рэй. Картинка сложилась в голове быстрее, чем неповоротливая и медлительная совесть успела это пресечь.       И воображение сделало своё дело: у Ликса даже волоски на плечах дыбом встали от того, как щекотно и горячо по коже его ягодиц мазнула липкая смазка и как эта же смазка капнула с кончика члена в воду. Звук был совершенно неуловимым, несуществующим, но в голове Ликса он прозвучал громче раската грома. О чёрт. Ему ещё не доводилось мастурбировать на такую грязь, что ещё хуже, на что-то такое реальное, а не нафантазированное, потому что каждая мысль в голове Ликса была основана на личном опыте. Пускай он смешал всё вместе по собственному вкусу, это ничего не меняло!       Под пальцами стало липко и вязко. У Феликса наконец-то начало получаться себя ласкать, а не тереть шершавыми как наждачка пальцами, и теперь уже никакие силы света не могли заставить его остановиться. Ему нужно всего несколько минут, несколько грязных на грани с ненормальными мыслей, и ему станет достаточно хорошо, чтобы простить себе это.       Альфы из фантазий Феликса переместились в малайзийские джунгли, и всё вокруг них стало мокрым и блестящим, как кожа самого Феликса под его ладонями. Он ненароком нарисовал вокруг слишком много влаги, потому что его познания о сексе основывались лишь на собственном опыте, на собственном теле — омежьем. А его омежье тело текло так сильно, что на потолке Джисоновой ванной должна была заколоситься плесень от сырости.       Ёнбоку стало наплевать, о чём думать. Ему было так скользко и липко, тепло и так хорошо: и ему самому, и альфам из его фантазий, которые ежесекундно меняли обличие. Они успели побывать двумя големами из глины, лесными демонами, омегами из одной стаи и снова обратились собой. У Ликса от этих трансформаций по позвоночнику бежали приятные спазмы. Его фантазии были предельно нежными друг с другом, а Феликс был нежен с собой.       Его удовольствие с тихим шлепком выплеснулось в воду. Он не издал ни звука, когда испачкал пальцы полупрозрачной омежьей спермой, и ничего, кроме глубокого дыхания, не могло его выдать. Следы его преступления свернулись в воде кольцами сатурна и начали медленно затягиваться в слив.       — Кошмар, — прошептал Феликс. Он сел на корточки, каждую мышцу стянуло слабостью. Хотелось сжаться. — Какой кошмар.       Чистой рукой он убрал со лба липкую чёлку.       Образы, которыми с таким удовольствием полнилась его голова минуту назад, стали омерзительными, и от того, что его рука и кожа всё ещё были липкими, Феликсу было ещё противнее. Его даже немного замутило, настолько гадко стало на душе. Никакое мыло не справилось бы с такой грязью.       — Спасибо, конечно, твоим родственникам за хороший оргазм, но мне ужасно стыдно, — мысленно обратился Феликс к владельцу дома. По правде, он даже в момент, когда контролировать себя не мог, старался на родственниках Хана не зацикливаться, но ведь именно мысли о них определили ход его фантазий. Думать об этом сейчас, на свежую голову, было омерзительно и страшно.       Он заслужил за это холодный душ, хотя прохладная вода больше походила на благодать, а не наказание. Конечности, ослабевшие от напряжения, не слушались. Феликс чувствовал себя так, будто прошёл Сеул от края до края пешком, но это было именно то, чего он добивался. Цена за это ощущение была высокой, у него горели уши и щёки, в груди тянуло и на языке было подозрительно горько, как будто его должно было вот-вот стошнить. И он был бы рад очиститься от всей мерзости изнутри, но не получалось. Противоречия раздирали его на две половины: телу было так спокойно и хорошо после случившегося, но у него тряслись руки.       То, что он пустил в свою голову, о чём думал, было чудовищным, и никто, кроме него самого, не нёс за это ответственности. Феликсу казалось, что-то свыше должно его за это наказать, и боялся об этом думать, как ребёнок, который верит в сказки — если не будешь думать о чудовище под кроватью, оно никогда не покажется. Как это всегда бывало, чем сильнее он старался не думать, тем больше в голове появлялось мыслей.       Феликс вылил на себя много душистого средства, чтобы мыльный запах перебил запах его тела. В маленькой комнате от духа сладко-горьких ландышей можно было задохнуться, и Ликс всем своим существом боялся, что этот запах не пропадёт к утру. У него мурашки бежали от ужаса. Что будет, если Джисон утром это заметит? Какими словами Феликсу объясняться? Он никогда не умел лгать, если был в чём-то виноват, его ложь всегда плавала на самой поверхности его выдуманных историй и его всегда раскрывали. А если Джисон на самом деле спал не так крепко? Если-если...       Он вышел из ванной с огромными глазами-блюдцами, тихий, как призрак. Он даже не касался пола, чтобы не издать ни звука. Ему казалось, сердце сжималось так гулко, что его могли услышать другие люди, и он был сейчас слоном в посудной лавке, а вовсе не призраком.       Но в доме стояла тишина. И если бы Ёнбок не паниковал так сильно, он сам легко бы услышал, как спокойно и глубоко дышал Хан и скрипели крошечные коготки пичужки в клетке. Катастрофа случилась в голове Феликса, а весь остальной мир спал, жил своей ночной жизнью, и никому до крошечных грехов Феликса не было никакого дела.       Когти страха разжались, и Феликс позволил себе вдохнуть. Джисон даже не изменил позы с тех пор, как Ликс его оставил, он так и лежал, поджав под себя ноги и прижавшись мягкой щекой к подушке. Слишком уж недвижимое и умиротворённое зрелище для человека, который мог что-то заподозрить.       Паникёр. Паникёр, который боится просто жить.       Феликс затушил лампы и забрался в чужую кровать, щедро предоставленную ему одному. Постельное бельё было прохладным и пахло стиральным порошком, а матрас оказался до того мягким, что в нём можно было провалиться. Дома у Ликса матрас был жёстким, как деревянный пол, потому что Ликс следил за здоровьем спины, так что успел отвыкнуть, что это за блаженство — спать на кровати мягкой как облако. Уставшие мышцы зазвенели, тяжёлая голова упала на подушку таким грузом, какой Феликсу ни в жизнь было бы не поднять. Он не успел заметить, как под веками стало темно, а в голове тихо. День измотал Феликса — а ночь только больше — и он с удовольствием отпустил все ужасающие мысли в черноту открытого космоса. Он уснул в кромешной тишине и темноте быстрее, чем успел пожелать себе спокойного сна.

\\\

      Ёнбок проснулся через миллион лет, был невыспавшимся и всё ещё так сильно хотел спать, что его сны смешались с реальностью.       «Дзынь-Дз-зынь!» — загрохотало у него в голове, но так глухо, будто в ушах Феликса была вата. Звук был мерзким, и Феликс даже нахмурился, стараясь выжать из своего сознания какой-нибудь другой сон. Но звук не уходил, и Ликсу начало казаться, что прямо по его голове кто-то маленький и противный возит скрипучую тележку, гружёную железом.       — Вот же чёрт, разбудил, — послышался чёткий голос сквозь все слои несуществующей ваты у Феликса в ушах. Феликс недовольно разлепил глаза: с какого перепугу его сны вдруг начали разговаривать вслух?       Рядом с кроватью стоял Джисон, сердито зашторивающий окно. Секунду назад на него падал белый дневной свет, и Феликс зажмурился. Возможно, он даже издал какой-то недовольный звук, потому что Хан обернулся и поймал его взгляд. — О, извини, и тебя разбудил?       — Что?       — Прости, — снова извинился Хан, и Феликс из временного промежутка «миллион лет вперёд», который был в его сне, возвратился в собственное прошлое, где он почти не понимал корейский. — Я открыл ночью окно, потому что стало жарко, и забыл закрыть, а сегодня там снова появился местный сумасшедший. Разбудил тебя шумом, наверное.       — Я умер? Прости, ничего не понял.       Джисон фыркнул и присел на край кровати. Матрас под ним прогнулся, и Феликсу показалось, что он вместе со всеми подушками сейчас соскользнёт в его сторону на пол.       — Нет, всего лишь проснулся. Доброе утро?       — Чувствую себя просто ужасно. Кажется, я проспал лет сто и всё равно не выспался, — он собрал конечности под одеялом, с трудом отличая правую руку от левой: мягкая рубашка за ночь перекрутилась вокруг его туловища и спеленала, как смирительная. — Но у тебя такая удобная кровать, я как будто поспал у костоправа в кабинете. Сколько сейчас времени? Мне надо на работу?       Джисон снова фыркнул над ним. И этот звук был похож на совсем не красивое для омеги хрюканье.       — Неужели крошечная банка макколли способна превратить тебя в забывчивого старика?       — Я иностранец, мне тяжело тебя даже понимать.       — Вижу по лицу, что ты ещё более чистокровный кореец, чем я.       Он поднялся с края кровати и Феликсу открылся обзор на часы, висящие в окружении гобеленов и чёрно-белых вырезок из каких-то журналов.       11:34, показывали часы.       — Как я мог столько проспать! — разочарованно протянул Феликс и уткнулся обратно в подушку. Хотелось слезливо скривить губы — это ведь его выходной, последний, а от того невозможно ценный, потрачен на дурацкий сон! Ненависть с утра пораньше окатила Феликса ушатом ледяной воды, и столетний сон, в котором он пребывал, улетучился.       Джисон ушёл куда-то за стенку и либо не увидел, либо не хотел замечать, как у Феликса вдруг испортилось настроение. Он совсем не выглядел расстроенным, как будто для него проснуться в половине двенадцатого дня было в порядке вещей. Конечно, если на настоящую работу он не ходит, какая ему разница, что этот день начался поздно. Следующий же можно начать так, как ему захочется.       — Раз уж ты уже проснулся, давай поедим. Умираю с голоду, — сказал он. На кухне поднялся грохот, какой мог устроить только очень голодный омега, поэтому Феликс ради него скоренько поплёлся в ванную, чтобы не задерживать. Он был таким покладистым только потому, что был гостем. Дома он так и продолжил бы лежать в кровати остаток дня, грустный и злой, потому что ему никогда не хватало сил закончить что-то испорченное с самого начала. Например, день, начавшийся в обед.       — Неужели ты даже сейчас меня покормишь? — недоверчиво спросил он, когда проходил мимо Хана. Он не хотел быть расточительным гостем, ради которого надо было доставать из погребов еду, как фокусник кролика из шляпы. Хан, как и Феликс, жил один, поэтому Ликс судил по себе: на одного омегу много еды было не нужно, поэтому у него на кухне часто было шаром покати. Если он что-то покупал и готовил, то съедал всё сразу.       В ванную он зашёл с опаской, оглядываясь, как вор, который ненароком мог оставить о себе улику. Но всё было чисто и совершенно обыденно, только у Феликса опять зря забилось от страха сердце. Секрет так и остался секретом, который сохранится лишь у Ликса в голове пятном жгучего позора до конца жизни. Он умылся, стараясь тратить мыло и зубную пасту владельца так, будто их вообще никто не трогал. Раз уж его даже собрались покормить (после всего, что Феликс здесь устроил, это было особенно ценным). Ему правда стоило быть гостем-ангелом, от которого должны остаться только хорошие воспоминания.       — Что ты думаешь насчёт овощных тостов? — спросил Джисон, как только Феликс появился в его поле зрения. У того ещё вода на локтях не успела высохнуть, а Хан уже стоял напротив с пакетом белого хлеба в одной руке и капустой наперевес в другой, как будто собрался в него стрелять.       — Думаю только положительное, — признался Феликс под прицелом. У него не было никакого выбора, на него даже капустный лист смотрел агрессивно. — Ну, если там не будет каких-то странных овощей. Из которых обычные люди варят суп.       Он имел в виду именно то, что Джисон держал в руках. Есть капусту на завтрак? Слишком уж тяжёлое блюдо для человека, который привык утром ничего не есть, либо перебивать аппетит сладкой и лёгкой едой.       — Напомню, что уже полдень и это время раннего обеда, а не завтрака, если ты переживаешь об этом, — сказал Джисон немного обидчиво, защищая свою идею. — И я готов с тобой поспорить, что из таких овощей делаются не только супы.       Феликс пошёл на попятную. Либо у Джисона была какая-то мания к спорам, либо его было очень легко разозлить, чего Ликсу совсем не хотелось.       — Я в таких блюдах даже близко не профессионал, — сознался он. — Я же говорил, что выпечка мне даётся намного легче.       — Круто, но так нельзя, — можно подумать, человек, дом которого был похож на внутреннюю сторону калейдоскопа, мог знать, как правильно жить, — Если ты, конечно, не хочешь, чтобы у тебя сахар полез из всех щелей.       — Это звучит очень странно, ладно? — «уж не страннее некоторых вещей, Феликс», подумал он вдогонку. Паника снова зашевелилась внутри, и с усилием Ликс убедил себя, что никаких причин для этого не было.       — Может быть, — согласился Хан, не глядя на Феликса. — А давай пари? Если я из этого смогу сделать для тебя настоящие сладкие тосты...       — О, что угодно. Во-первых, я всё равно тебе не верю, а во-вторых, раз уж тебя так тянет поспорить, я согласен.       Хан бросил на него хмурый взгляд, и это выглядело так, будто он всерьёз собрался сражаться.       — Не смей сдаваться с самого начала, — пригрозил он. — Если мои кулинарные таланты тебя удивят, ты куда-нибудь меня сводишь. Судя по твоим рассказам, ты в Сеуле дольше моего и лучше знаешь город.       — Почему слово «таланты» ты произнёс так ужасно! — что же, теперь Ёнбок боялся остаться голодным. На его лице сама собой сквасилась недовольная мина, под которой он успешно спрятал унизительно-приятное желание улыбнуться. Услышать, что он «хорошо знает город» было прекрасно до теплоты в животе. Господин Пак никогда не упускал случая ткнуть Феликса носом в то, что он здесь чужой и ничего не знает, а Хан сказал ему совсем другое. — Но неужели тебе настолько нечем заняться, что ты готов ходить со мной из-за спора о капустном сэндвиче?       Джисон мотнул плечами.       — Да, потому что мне скучно столько сидеть дома. Чан — единственный человек, который вытаскивает меня отсюда, но его ухаживания мне уже стоят поперёк горла.       — Какой ты откровенный, — сказал Феликс, а про себя подумал, что у Джисона, должно быть, не было никаких проблем ни с альфами, ни с самооценкой, раз он так наплевательски относился к завидному ухажёру. Или это способ показать ему свою независимость и отстранённость? Если у Чан-хёна есть и другие омеги, то поведение затворника-Джисона вполне оправдано. Конечно, ему стоит найти кого-нибудь другого, чтобы Банчан начал его ревновать, даже если этот «кто-то другой» всего лишь омега. Альфы бывали такими собственниками, что не хотели делить внимание своего омеги даже с его друзьями. — Но я выполню свою часть уговора, даже если ты накормишь меня саранчой в соевом соусе. У меня тоже довольно однообразная жизнь с тех пор, как у всех моих друзей с Академии началась своя жизнь.       На секунду в его глазах стало черно от тоски: он ведь даже не пытался ни с кем из своих друзей связаться с тех пор, как учёба кончилась. Он всегда был общительным и открытым, легко находил друга в каждом человеке, на которого падал взгляд, но никто из этих друзей не стал постоянным. Ликс очень дорожил близкими людьми, поэтому их и было немного. Если не считать сестру, у него в Сеуле был только один родной человек — Чанбин, у которого, как назло, нормальных друзей было много.       И те друзья не были его бывшими, как Феликс, который до сих пор чувствовал себя странно из-за того случая. Это Бин предложил ему встречаться, а Ёнбок всё между ними испортил, потому что не справился.       — Ты зря иронизируешь, саранча в соусе это традиционное деревенское японское блюдо, которое готовят на Обон.       — Но ты, как я понял, не любитель придерживаться традиций.       — К счастью для тебя.       Да, к счастью. В планах Джисона было приготовление нормальных блюд, которые желудок Феликса без проблем сможет осилить. Он снял с крючка сковороду и включил газ. От вида тёплого масла Ликсу только сильнее захотелось есть.       — Давай я помогу? — предложил он. Хан улыбнулся и дал ему задание пожарить хлеб, хотя до этого собирался сделать это сам. — Не слишком ли это просто для великого кондитера?       — Я не хочу, чтобы мой гость успел устать ещё до завтрака, — ответил Джисон. — И напоминаю, что я почти не умею готовить, так что постарайся: в случае моего провала это останется единственной не испорченной едой в доме.       Слова Хана звучали гадко. Опять он говорил о себе так, будто его руки могли создавать только разрушения. Феликс кисло поджал губы, не понимая, почему ему так неприятно, а потом понял: когда другие омеги говорили о себе плохо, ему самому хотелось всё делать хуже, потому что это была простая солидарность. Ничего хорошего в такой солидарности не было. Ликс не чувствовал себя в чём-то лучше других омег, но ему часто становилось стыдно, если он умел что-то, чего не умели другие.       — Ты хорошо готовишь, — твёрдым голосом сказал он. Не дай бог Хан начал бы припираться на этот счёт, как у омег было заведено, но он смолчал. Пока Ликс лениво гонял масло по сковороде и обмакивал в него хлеб разными сторонами, Джисон пустил под нож капусту, а тонкие длинные полоски, оставшиеся от неё, в миску с солёной водой. Было в этом что-то странное: помогать готовить завтрак в чужом доме и почти молчать. Феликс часто молчал, когда был один, и никогда, если был с кем-то. Но личность Джисона казалась ему интереснее своей собственной, поэтому он не хотел трепать языком, а Хана это заметно напрягало. Если он не говорил о чём-то конкретном, он начинал тараторить.       Феликс выглянул в маленькое окно между плитой и полкой с посудой сверху.       — А я думал, ты живёшь на горе, — удивился он, — Мы столько времени сюда поднимались.       Пейзаж живописным было не назвать. Глаза упёрлись в стоящий напротив дом, сквозь тёмные окошки которого наверняка можно было увидеть соседей, если бы они их мыли чуть чаще, чем никогда. Окна Джисона были чистыми с обеих сторон, и такой расклад Феликсу не понравился — как будто без слоя копоти они с Ханом были беззащитны. Дом высился над другим, как несуразная золотая шапка. Шапка была такой тяжёлой, что дом, служащий ему фундаментом, весь трещал от натуги, напыжился, выставив золотые трубы так сильно, как будто их выдавило под весом тяжёлой надстройки. Ниже была темнота, какая могла бы быть в ложбинке между горными хребтами. Внизу тоже могли быть дома, которые не стали сносить, чтобы построить сверху что-то новенькое, и обилие железных мостков и лестниц это подтверждало.       — Какие-то археологические слои... — Ёнбоку даже прохладно стало от этих мыслей, такими они были неприятными.       Джисон, пока Ликс глупо глазел за окно, нарезал морковь, чтобы сделать начинку для сэндвичей. Феликс запоздало вспомнил о своих обязанностях пекаря.       — Чудо-город, да? Это старый район, но в угоду экономии градостроители ничего не сносят. Наверное, однажды здесь всё обвалится.       — Тебе не страшно здесь жить? — сразу же запереживал Феликс, хотя практически никого понятие «страшно» никогда не волновало. Ликс сам жил напротив красильной фабрики, и порой ему казалось, что вонь оттуда выжжет ему глаза и ноздри. Но он ведь не переезжал, и его район считался вполне хорошим.       — Я же не останусь здесь навсегда, — беспечно отозвался Хан, — да и тебе самому не кажется, что к тридцати у нас будет список лёгочных заболеваний длиной в километр, если мы останемся в Сеуле? Здесь между небом и землёй яд, а не воздух.       — В Сеуле нет неба, — напомнил Феликс. — Но я ещё не успел так сильно разочароваться в нём, чтобы бежать. Когда я приехал здесь учиться, вся голова была забита мыслями, что это город из сказок и передо мной должны открыться двери куда угодно. Мне не на что жаловаться, потому что я всё ещё не знаю, правда это или нет.       Он устал от разговоров с сеульцами, рождёнными в столичном раю, которые не ценили этот рай как следует. Родиной Ликса был пригород Сиднея, ему приходилось часами добираться от дома до центра, не потому, что расстояния были большими, а потому что дороги были ужасными и найти транспорт было трудно. Там, конечно, было намного чище, и Феликс сильно скучал, но ему ещё не приходилось ругать Сеул по-настоящему. Он панически боялся превратиться в послушного мужа альфы-фермера, австралийца, огромного, как скала, и грубого — и со своими животными, и с ним самим. Ёнбок даже зажмурился, чтобы выгнать этот ужас из головы. Сбежать из Сеула, ничего не достигнув — да ни за что!       Джисон разбил в глубокую тарелку несколько яиц, и каждое из них треснуло неправильно, пачкая ему пальцы. Ликс улыбнулся, глядя на это. Хан действительно его очень удивит, если еда, которую он приготовит, окажется вкусной, хотя Ликс в него очень верил. Ему не хотелось вмешиваться, хотя он горделиво считал, что разбирается в домашних делах лучше многих других омег. Ему хотелось быть в этом лучше, потому что в остальном ему, как омеге, похвастаться было нечем. Он совершенно не умел флиртовать, не умел позволять за собой ухаживать и не умел распознавать намёки. Ему было завидно, что всё это получалось у Джисона — за ним даже увивается чертовски крутой альфа, потому что Джисон чертовски крутой омега. Они с Банчаном друг друга стоили. Так что, если его еда окажется несъедобной, гадкая и ревнивая часть Ёнбоковой души будет только рада. Откуда в нём только бралось всё это злорадство?       — А я верю в судьбу, — таинственно, как актёр кукольного театра, сказал Хан, — разве в таком огромном городе с нами не должно произойти что-то особенное? Может быть, даже странное? Не хочу уезжать в тихое захолустье, пока небеса здесь не упали мне на голову.       Феликс засмеялся, забыв о своих злых мыслях. Джисон был забавным, и Ликс напомнил себе, что не собирался ни в чём с ним соперничать.       — Звучишь как настоящий фанатик. Но мне нравится твоя идея, пожалуй, я возьму её себе. Вдруг жизнь готовит меня стать мэром Сеула, а я поспешу уехать.       — Поэтому нельзя недооценивать знаки судьбы, — таинственный голос Хана стал ещё страшнее и загадочнее, как будто он собрался достать черта из собственной тени. Он поднял палец, испачканный в яичном белке, и зажмурился — настоящий шаман из храма, где из суеверных стариков выжимают деньги. — Уверен, тебя здесь ждёт наследство от бабушки, о которой ты ничего не знаешь.       — Фу, какая банальщина, мог бы придумать что-нибудь поинтереснее! — Феликс разочарованно махнул рукой. У него была бабушка в Сеуле, которая не общалась ни с кем из семьи Ли с тех пор, как мама-альфа ушла от них. Феликс тогда был ещё совсем ребёнком, так что, если бы сейчас он встретил среди прохожих мать или бабушку, ни за что бы не узнал. Никто из них не хотел идти на контакт, хотя Ёнбок знал, что Рэй по приезде в Корею пыталась это сделать. На её телеграммы даже не ответили.       Хан, плохой прорицатель, обиделся:       — Можно подумать, ты бы отказался от хорошенькой квартиры в Чон-гу! Где ты вообще живёшь?       — Там же, где и работаю, — Феликс хотел огрызнуться, но его голос дал осечку, когда круглые глаза Джисона стали ещё круглее, — Нет-нет, не в смысле прям там. Всё здание моё, — соврал он. Здание было его напополам с Рэй, всё имущество Рэй делилось напополам с господином Паком, а имущество господина Пака принадлежало его компании — итого во владении Феликса не было и четверти, но не мог же он об этом сказать! Чем глубже он тонул в вынужденном вранье, тем противнее ему становилось. Оказывается, его успехи не так уж и велики. Настолько не велики, что ему нечем похвастаться чародею, побеждающего каменных гигантов. — Ну, не совсем моё, но...       — Ва-ау, да ты крут! Где сейчас встретить омегу, который так хорошо работает, что в состоянии купить для своего магазина целое здание! Наверное, это намного выгоднее, чем платить за аренду и сидеть в кредитах.       Ликс прикусил язык, смущённо и неловко кивая. Да уж, конечно, он крутой, осталось только выполнить хоть что-то из слов, что только что произнёс Хан. Обрадованный фальшивыми достижениями Феликса, как своими собственными, Джисон занялся омлетом из яиц и овощей. Сковорода сначала плюнула в него кипящим маслом, а потом засвистела, как чайник, так что Хану стало не до Феликса. Ёнбок на секунду стал мрачнее тучи. Жизнь, похоже, готовила его не к бабушкиной квартире, а к осознанию, какой он неудачник. Он немного драматизировал, называя себя этим словом, но честно, он был не так уж и далёк от этого звания.       Джисон сражался с готовкой и бесстыдно бубнил себе под нос проклятия вперемешку с незнакомыми строчками из песен. На душе у Ликса стало легче. Даже если он почти-неудачник, он всё равно может наслаждаться поздним утром выходного и завтраком, приготовленным из почти всего, что нашлось в доме. Пожалуй, Джисона всё-таки стоило познакомить с Чанбином, ведь они учились у одного шеф-повара.       Бурду из всего на свете Джисон весьма умело скомковал в форму прямоугольника, чтобы уместить на тост. В нём проснулся архитектор. Он ловко взгромоздил огромный сэндвич из трёх ярусов на блюдо и умудрился ничего не уронить. Своё творение он протянул Феликсу.       — Ваш обед, прелестный господин, — галантно обратился он, но слово "обед" испортило сцену. Феликс и так был в трауре, что полдня улетело в трубу, а Хан так неосторожно об этом напомнил.       — Ой-ой, можно подумать, ты сам здесь ранняя пташка, — он скрючил кислое лицо, — да и я видел, как крепко ты спишь.       — Твои слова звучат так, будто ты всю ночь тестировал крепость моего сна.       Кислая мина застыла на лице Феликса.       — Вовсе нет, — прозвучало неуверенно настолько, что его прямо сейчас можно было ловить с поличным. В эту секунду Феликс клятвенно пообещал себе, что никогда в жизни не преступит закон: он просто не в состоянии будет держать лицо, даже если его преступление будет идеальным и продуманным до мелочей.       Но Хан, плохой прорицатель и ужасный следователь, истолковал его слова по-своему:       — Ты только послушай, от голода даже не можешь нормально говорить. Ешь, клянусь, что не пытался тебя отравить.       — Я тебя подожду, — Феликс снова попытался быть вежливым и милым, чтобы Джисон даже не думал начинать к нему докапываться. Он отвернулся, пряча бегающий взгляд и просто пытаясь себя чем-то занять, пока Джисон строил вторую башню из омлета и хлеба. Для себя он совсем не старался сделать красиво, поэтому его башня разваливалась. — А ещё я тебе наврал. Не знаю, может быть, я патологический врун, но я не хочу, чтобы ты думал обо мне лучше, чем есть. Всё, чем я владею, принадлежит моему боссу, а не мне. Так что я не «крутой» как ты сказал.       — Но ты ведь собираешься это изменить, правда?       — Я не могу даже перестать лгать, о чём ты? — жалко отозвался Феликс. — Извини, я не собирался вываливать на тебя свои печали, но я последнее время так много об этом думаю, будто у меня вообще никаких других интересов нет.       Джисон улыбнулся понимающе и снисходительно. Снисхождение в его исполнении выглядело странно, потому что он только что навертел на своей тарелке настоящую кулебяку, так кому он мог рассказывать о том, как решать дела?       — Ты отнимешь у своего шефа его контору, не сомневайся, даже если сейчас это только мечты. Ты, должно быть, пока не злился так сильно, чтобы найти в себе для этого силы. О, ты ещё не представляешь, на что способен разбесившийся омега.       — Я превращаюсь в тряпку, когда злюсь, — горько усмехнулся Феликс. Ему не хотелось отрицать каждое слово Джисона, потому что тот пытался его поддержать, но не получалось. — Характер закаляют достижения, а без характера ничего не достигнуть. Получается замкнутый круг, где у меня нет ни того, ни другого.       — Ты совсем не похож на пессимиста, а говоришь совсем как он, Ёнбока. Ты приехал сюда из другой страны и начинал жизнь с нуля, разве не справедливо будет считать только эти твои годы? — Джисон даже поднял брови, чтобы поставить над собственными словами огромный восклицательный знак. — Как будто тебе сейчас восемь.       — Ты, кажется, упустил одну очень важную главу о человеческом исчислении возраста. Но всё равно спасибо за поддержку.       Да уж, советы по решению внутренних проблем от Хана не поддавались никакой классификации, и ещё ни один человек не предлагал Ликсу думать о себе так. У Джисона действительно был очень свежий взгляд на вещи. Феликс надеялся, что не сойдёт с ума от его задумок.       Джисон усадил Феликса за низкий стол около клетки с железной птахой, и Феликс, по-настоящему сходящий с ума от запаха и вида еды в тарелке, наконец-то смог её попробовать. За секунду до он всё ещё был в дилемме, окажется ли еда от Джисона слишком солёной или острой, пережаренной или слишком сырой, но ни одна из догадок не оправдалась. Завтрак, приготовленный Ханом, был вкусным.       — Что, тебе нравится? — Джисон от радости подпрыгнул на месте, чёрные глаза загорелись, а кусочек его собственного сэндвича завис в воздухе. Он даже заёрзал на подушках, так сильно жаждущий услышать похвалу. — Нормально? Да?       — Это не просто нормально, это божественно, — чтобы сказать это, Ликсу даже не пришлось пересиливать себя. Он похвалил совершенно искренне. — И оно сладкое, как ты и говорил. Поздравляю с победой.       Джисон захлопал в ладоши, радостный до абсурда.       — Замечательно! Я даже не думал, что получится. Обычно я готовлю лапшу из магазина или вообще дома не ем. Новичкам везёт.       Феликс только усмехнулся, слишком занятый едой, чтобы ответить. У слишком крутого омеги получалось даже готовить экспромтом, когда другие тренировались десятилетиями и всё равно допускали ошибки, такие, например, как Феликс. И поделом, если у Джисона природный талант ко всему на свете, Ликс был за него только рад. Он ненавидел завидовать и не собирался превращать огонёк восхищения чужими успехами в зависть. В конце концов, только благодаря Хану, его готовке и смешным советам поганое утро превратилось в нечто хорошее.       Тут за его головой послышался скрип железа, и на его макушку приземлилось что-то тяжёлое и колючее. Быстрее, чем Ёнбок успел закричать и броситься наутёк, Хан закричал на него самого:       — Спокойно, это всего лишь птица! Ненастоящая, она тебя не тронет!       Огромные мурашки, побежавшие у Ликса по всей коже сразу, стали его новыми рецепторами, так что Феликс ощутил несколько пар острых коготков, вцепившихся в его волосы по отдельности. Его тело окаменело, покрывшись ледяной корочкой от страха.       — Фьить-фьить-фьить! — дурным голосом заголосила птица. Её когти так кошмарно впивались в кожу, что Ёнбок уже совсем не верил словам Джисона, что она его не тронет.       — Хан, прикажи ей с меня слезть! — заканючил он, не зная, что ему делать и куда податься. Джисон неловко потянул к нему руки, но ничего не сделал. И слава ангелам, потому что его пальцы блестели от масла.       — Не могу, потому что не управляю ею. Ты просто очень ей интересен, птичке же скучно целыми днями сидеть в клетке в моей тухлой компании.       — Как она вообще смогла её открыть? Ты, горе-хозяин! Это ведь опасно, вдруг кто-нибудь другой решил бы её прихлопнуть.       Джисон пару раз цыкнул языком, обиженный, что Феликс его обругал, и поманил птаху к себе. Рукотворное создание почирикало ещё, если этот звук скобления железом по железу можно было так назвать, и спрыгнуло на стол. Когда стальные когти коснулись поверхности, произошло настоящее волшебство (а это оно и было): изящная крылатая птица обратилась в смешного зверька со странными пропорциями.       — Это ещё что за крыса?       — Какая крыса! Это квокка, разве они в Австралии до сих пор не водятся? Я видел в справочниках, что на твоей родине их можно встретить где угодно, — Джисон похлопал по краю стола, чтобы привлечь внимание зверушки, но та к нему не пошла. Пугливое существо настороженно понюхало воздух и медленно отправилось исследовать стол так тщательно, будто гладкая поверхность могла ему навредить.       — Она прямо... прямо как живая! — восхитился Феликс. Он не помнил, чтобы видел таких дома, но они могли там быть, не исключено. Феликс в те времена не интересовался живой природой. Сейчас он почти приклеился к столу, наблюдая за железным зверем так внимательно, что даже разинул рот.       — Тогда я оставлю её, если тебе понравилась, — Джисон смущённо пожал плечами и вернулся к еде, о которой сам Феликс напрочь позабыл. — Мне не важно с кем жить, с птицей или квоккой.       — Конечно же, с квоккой лучше. Вы же с ней даже похожи, посмотри, — Феликс хотел, чтобы это было комплиментом, уже намереваясь сказать про одинаковые круглые глаза и круглые щёки — ведь это очень мило, разве нет? — но железный зверёк всё испортил. Он наступил на пустое блюдо от масляной лампы, и то звонко опрокинулось ему на голову. Ликс сменил курс в ту же секунду. — Одинаково неуклюжие. Это мило, честно!       Хан закатил глаза, стремительно розовея. Он не спешил защищать свою честь, и Ликс подумал, что Хану, наверное, нравилось выставлять себя смешным и неловким, когда атмосфера позволяла. Вчера ничего подобного Джисон не говорил и не делал, и Ликс чувствовал себя рядом с ним так, будто ему нужно втянуть живот. Сегодня же он не мог даже поесть, не запачкав одежду, и вполне вероятно, он делал это специально. Может, это потому что Ёнбок был с ним откровенным, и ни одна его история не выставила Ликса с хорошей стороны? Как бы то ни было, это добавляло комфорта, как бы сильно сам Феликс не старался его поддеть. За этот комфорт Ликс был очень признателен: здорово, что он сам может вести себя, как хочет, а не торчать по стойке смирно, как было даже в доме у его родной сестры. Там Феликсу было страшно прикасаться к кожаным диванам, которые стоили больше, чем Феликс мог отложить за целый год. У Джисона ему было легко, хотя они были знакомы разочаровывающе мало.       Из-за этой признательности Ликсу вдруг тоже захотелось побыть неловким и даже заискивающим, чтобы Джисон перестал краснеть и тупить глаза в тарелку. Как будто Феликс в его доме вёл себя как настоящий бармалей, а не тихий и послушный гость, которого захочется позвать ещё раз.       — А можно потрогать, пожалуйста? — попросил он жалобно, чтобы сгладить зазубрины после всех колючих шпилек, которые вылетели из его рта. Он покосился на квокку, не совсем уверенный, что новое тело голема будет относиться к нему благосклоннее, чем птичье, но потрогать уж очень хотелось. Будет чем хвастаться перед молчаливым Ббокари, который и так никогда не был против прикосновений. Но Ббокари по сравнению с почти живым зверем Джисона был просто болваном с чугунной башкой.       Ёнбок, стараясь умаслить Джисона и выпросить разрешение — как минимум, чтобы его стальные подопечные не вознамерились откусить Феликсу палец и были паиньками, — не заметил, как пустил в ход грязные омежьи хитрости. Воздух вокруг него стал приторно сладким на вкус, таким, что глаза едва не начали слезиться, и только когда Ликс сам это почувствовал, понял, что натворил. Хан ведь тоже был омегой! И эти фокусы с феромонами не заставят его относиться к Феликсу добрее, а могут напугать или даже разозлить. И пускай его запах довольно слаб и невзрачен, это не значит, что он не заставит Джисона увидеть в нём соперника.       — Ой, извини... — промямлил Феликс. Он отсел подальше, стушевавшись, но Хан на него не обиделся. Он улыбнулся и проигнорировал извинение.       — Конечно, потрогай, оно тебе не навредит.       Джисон, наверное, был к нему добрым сам по себе, от природы. В противном случае выходка Феликса вышла бы ему боком, но Хан не заострил на ней внимание. Феликс протянул ладонь железному зверьку, наивно надеясь, что оно, как живое, сможет понять его приглашение. И квокка его поняла! Он подпрыгнул на коленках от удивления, когда стальная игрушка, понюхав воздух и его пальцы, позволила себя коснуться. Ёнбок уважительно и осторожно провёл пальцем по твёрдой спинке. На ощупь она была странной, конечно, шерсти на железном существе и в помине быть не могло, но её поверхность не была плоской и гладкой, как у заводной игрушки. Маленькие частицы, составляющие её тело, трансформировались в крошечные выступы на корпусе, бывшие раньше имитацией перьев, а теперь походили на чешуйки. Зверёк недолго позволял себя гладить, а потом, рассердившись, убежал исследовать тарелки на столе.       — Удивительно, какие своенравные существа у тебя получаются, — задумчиво сказал Феликс. — По сравнению с бытовыми големами, которых можно купить в магазине, это совсем другое дело. А сейчас их даже не продают… Так что твои творения дорогого стоят.       — Но не для тебя, мой дорогой друг, — сказал в ответ Хан, растягивая голосом каждое слово. Феликс улыбнулся: ладно уж, если ему хочется, чтобы они были друзьями, так и будет. В этом было что-то ностальгическое. Только в детстве можно было так сделать: протянуть понравившемуся альфе или омеге руку и предложить дружбу. Приятно было вспомнить об этой традиции спустя столько лет, где в окружении Феликса были лишь «знакомые», а не друзья.       В такой хороший момент было обидно напоминать о времени.       — Уже середина дня, так что мне, наверное, уже пора, — неловко заметил Ликс, — Спасибо за выходные и завтрак, — даже его прощание прозвучало официально и совсем не по-дружески. — Давай я помогу тебе всё помыть?       Но Джисон отмахнулся от его помощи, будто Ёнбок сказал что-то предосудительное. Да уж точно, где это видано, чтобы гости мыли посуду! Как гость Ликс не хотел это делать, но как хороший друг, который не хотел выглядеть грубым после того как собрался смыться, вполне. Джисон всё равно не позволил ему приблизиться к раковине, сказав, что ему самому намного легче будет помыть всё вечером или завтра, когда грязной посуды накопится больше.       — Я даже провожу тебя, — вызвался Хан, когда Феликс уже переоделся в собственную одежду и был готов к выходу, — Мне надо в банк, но это, к сожалению, в другую сторону от твоего района.       Ёнбок не сказал ему и сам для себя ещё не решил, куда поедет, в Кванджин-гу или в Кандон, сложно было теперь назвать один из них «его районом». Он жил на два дома сразу и путался в них. Голова заново заполнилась делами: надо было настраиваться на рабочий лад и решать, что делать с квартирой в Кандон-гу, потому что господин Пак, очевидно, даже не собирался чесаться по этому поводу. Прошла целая неделя, а дом Феликса всё ещё был складом для конфиската. Это напрягало, как будто лично Ёнбок там что-то прятал от Инквизиториума. Это не могло продолжаться бесконечно.       Они выбрались на улицу в половину третьего дня, было тепло, душно, и в воздухе пахло мокрой пылью. Железные мосты блестели от жирной влаги, в тёмных закоулках клубился туман, но дождя не намечалось. Джисон пару раз пожаловался, что от такой влаги у него начинают болеть кости и что он, как настоящий двадцатитрёхлетний старик, может предсказывать погоду по своим костям. Сегодня его кости советовали не утруждать себя ношением зонта, хотя после вчерашнего ливня так рисковать было страшно. Ликс надеялся, что ему не придётся задерживаться на улице сегодня.       — Ещё увидимся? — спросил Джисон на прощание, когда привёл Феликса к площадке с ожидающими пустыми экипажами.       — Разумеется. Я же обещал, что покажу тебе что-нибудь интересное, — но Ликс ещё не придумал ничего достаточно необычного, чтобы это впечатлило даже такого домашнего любителя приключений, как Джисон. — Правда придётся дождаться моих выходных.       Для Хана это не было проблемой: хоть он и не работал на «настоящей» работе, он нашёл бы чем себя занять. Они осторожно приобняли друг друга на прощание. «Его запах — жасмин!» — вдруг пролетело в голове Феликса. Он уже так привык к запаху Хана, что совсем забыл о необходимости найти ему название. Если уж они собрались быть хорошими друзьями, Феликс не мог игнорировать такую важную часть. Они распрощались, и Феликс поехал домой в Кванджин-гу, а Джисон в банк, чтобы обналичить и перевести со счёта на счёт все свои сотни тысяч вон, заработанные за один насыщенный вечер на соревнованиях.