Когда сближаются планеты

Дорога домой от Ёндынпо-гу была долгой и скучной. В синем вечере Сеул сиял, тепло и ярко светились его фонари, но Ликс любовался его сиянием целых восемь лет, и зрелище приелось. Оранжевые, красные, золотые блики прыгали по его лицу, но следил за ними Феликс уныло и кисло. Скоро должен был начаться сезон дождей, который затянется на целую половину лета, а за ним ждал жаркий и засушливый август. Ёнбок размышлял о погоде и нудно считал фонарные столбы за окном экипажа, как будто голова его была совершенно пуста, но перестать трогать волосы и тереть щёку, ужаленную медузой-Джисоном, он никак не мог. Ему было нехорошо и неспокойно, и почему-то тревожно тянуло в груди от того, как скоро он должен был оказаться дома.       Экипаж привёз Феликса в Кванджин-гу, где было темно, а золотые блики в окно не заглядывали. Раздумывая, Ёнбок обнаружил и причину своей тревоги. Дома ему придётся встретиться с Чанбином, которому он не сказал, куда идёт, и с которым они уже ссорились на счёт его поздних прогулок, и сейчас он снова возвращался затемно. Ему было обидно и странно, что друг его контролировал в таких мелочах, которые его не касались, но и разочаровывать Бина не хотелось. И рассказывать о чём-то тоже не хотелось. Прокручивая в голове события, от чего в его животе тоже всё крутилось и вертелось, он подумал, что был бы рад, если бы дома был только Чонин. Младшенький ничего бы ему не сказал.       Феликс со страданием нахмурился и потёр лоб. Даже в худшие времена для их дружбы — когда они с Бином расстались — ему не было так стыдно и гадко видиться с ним снова и снова. Чувствовал ли и хён что-то подобное? Статус бывших будто требовал от Феликса особенных обязательств перед ним, поэтому ему было так неловко. Как будто Ликс был обязан иметь только одного лучшего друга, Чанбина, и докладывать ему обо всём; а теперь он стал предателем, ведь обзавёлся другими друзьями и не мог рассказать Чанбину всё, словно ему было что скрывать.       Водитель экипажа высадил Ликса перед домом, и он долгое время глупо и нерешительно топтался на месте в пятачке фонарного света, потому что у него ужасно тянуло в животе. Он даже проиграл в голове пару сценариев, что случится, когда он переступит порог дома.       Всё дело в том, что Чанбин тоже любил грязно пошутить, как и Джисон, и вся эта грязь из уст альфы обязательно выльется Феликсу на голову. И Феликс расстроится, иначе и быть не может. Ему пришлось пересилить себя, чтобы зайти в лифт, а потом вставить наконец ключ в замочную скважину и тихо отпереть дверь. Эти простые действия потребовали от него больших волевых усилий.       Но крался он зря. Было слишком рано, чтобы хоть кто-нибудь в такое время решил уложиться спать, и слишком поздно, чтобы Феликс мог оказаться дома незамеченным. Прямо на пороге он столкнулся с Чонином, который растирал мокрые волосы полотенцем. Вокруг него вилось облако пара и мыльного запаха.       — О, Ликс-хён вернулся, — удивлённо сказал он, и Феликс зажмурился. Звонким, даже наивным голосом Йенни закричал, — Хэй, Бин! Феликс вернулся.       При других обстоятельствах он был бы тронут: его донсэн так освоился, что назвал почти незнакомого альфу просто «Бин», когда для самого Феликса, который рядом с ним был настоящим ангелом, предназначалось значительное слово «хён». Из-за Джисона он начал думать, будто это слово действительно важное, хотя раньше не придавал ему значения.       Чонин страданий на его лице не заметил и весело махнул рукой:       — Он приготовил мясо, пойдём.       Это чувствовалось ещё с порога. Запах с кухни распространялся волшебный, но сейчас Ликс не мог им насладиться; он шёл на кухню, ведомый Чонином, как на собственную казнь. Ему казалось, Чанбин будет стоять там, сложив руки на груди, и посмотрит на Феликса такими глазами, будто он продал страну, и будет его отчитывать; или будет молчать и обижаться, что ещё хуже, и ничто тогда не поможет развеять тяжёлые грозовые тучи над их домом.       Феликс зашёл на кухню. Держать взгляд перед собой было так же тяжело, как нести свинцовый шар на вытянутой руке.       Чанбин обернулся к ним сразу же, как Йенни позвал его, и улыбнулся.       — Мы уж думали, не дождёмся, и тебе пришлось бы остаться голодным, — просто и весело сказал он. Бин колдовал над столом и больше не смотрел на Феликса, и его голос был спокоен, как воздух в закрытой комнате. Ёнбок тупо моргнул. Он думал, вокруг рассерженного на него альфы будет нечем дышать, и его злость можно будет почувствовать кожей, но все опасения были напрасны. Ни ревности, ни осуждения не было. Преступление, совершенное Феликсом, в глазах других людей не было и проступком.       Он неловко, как гость, помялся у стола, пока не совладал с собой. В животе стало легче, и мучительный стыд исчез.       — Да я и так не голодный, — тихо промямлил Ёнбок, будто его вынуждали оправдываться. Его фатальные фантазии оказались неуместны, и сценарий ссоры, к которой он готовился, можно было выбрасывать в помойку. Существование в реальности, где всё было спокойно и хорошо, стало до смешного неловким.       Ликс заправил волосы за уши. Глупее всего было то, что он как будто отделился от Бина и Йенни по собственным умозаключениям, будто его кожа вдруг стала зелёной или у него выросли эльфийские уши и появились крылья — словно он стал каким-то не таким, как его друзья. Но ведь это было таким бредом. У него же не могло на лице быть написано, что он водился с омегой, у которого в роду двое из трёх родителей предпочитают свой субгендер противоположному — технически из пяти, так что процент дурной крови в Джисоне даже меньше на несколько порядков. И уж тем более это не означало, что сам Феликс от него чем-то заразился.       Чанбин в ответ на его отказ от ужина разворчался, какой неблагодарный труд готовить для этих малоежек, и принялся кудахтать вокруг Чонина, чтобы тот старался за двоих. Ёнбок не выдержал и улыбнулся — немного истерично, но коловорот в его животе успокоился.       — Пожалуйста, ради меня, — потребовал, а не попросил Чанбин, подталкивая к нему палочки для еды, и Феликс, которого переполняло облегчение, согласился, даже если бы был уже так сыт, что мог лопнуть от одного кусочка. На самом же деле от пережитого волнения у него совсем не было аппетита, поэтому единственное, что он мог съесть, это маринованный лист периллы и свежий шпинат.       По началу всё шло хорошо: Чанбин, который всегда готовил без рецептов, создал кулинарный шедевр, и разговор вертелся вокруг него. Бин хвастливо заявил, что скоро уволится и откроет ресторан, раз даже привередливые омеги хвалят его готовку, и между ним и Чонином снова разыгрался спор — Йенни заявил, что они с Феликсом его перехвалили и собрался забрать все свои слова обратно. Феликсу стало так спокойно от их склок, и он не участвовал в них, потому что не хотел вмешиваться даже в шуточный конфликт, и пропустил момент, когда Чанбин начал на него поглядывать. Искоса и внимательно.       — Какой-то ты сегодня кислый, — заметил он вдруг, и Ликс встрепенулся. Взгляд, который он кинул на Бина, был позорно затравленным и виноватым. — Последнее время тебя совсем не узнать. Куда подевался наш солнечный Ёнбоки?       Феликс усмехнулся с демонстративной усталостью и отшутился:       — Солнечный Ёнбоки похоронен под тяжестью работы. Чонин не даст соврать, алхимикам сейчас несладко.       Его донсэн согласно закивал, но внимательный взгляд Бина от Феликса не оторвался. Ему стало совсем неуютно, и даже мягкая подушка, на которой он сидел, показалась ему твёрдой как камень.       — Тебя и сегодня работа так напрягала? — спросил он, подняв брови, и Чонин подал голос раньше, чем Ёнбок придумал, что сказать:       — У хёна сегодня был выходной, и завтра тоже будет.       Сердце Ликса вздрогнуло. Йенни не оставил ему возможности соврать или уклониться, хотя не сделал этого специально. Чанбин посмотрел на Феликса колючим и цепким взглядом ястреба, и у того не осталось ни шанса отвести глаза:       — Тогда может, твоё свидание не заладилось?       — Я не был на свидании.       Чонин даже подпрыгнул, и столовые приборы посыпались из его рук. Он перегнулся через стол, чтобы подобраться к Феликсу поближе, и тот вжался в стену, как цыплёнок, которого загнала в угол хищная лисица. Никогда ему еще не было так страшно, как сейчас!       — Свидание? Неужели у хёна появился альфа? Или появилась? — его нос оказался в десяти сантиметрах от ужаленной медузой щеки Феликса, — Как сладко ты пахнешь, хён.       — Я-я и с альфами никакими не был, — пропищал Ликс, не зная, куда деваться — отползая от Чонина, он оказывался слишком близко к Чанбину. И почему эти гиены окружили именно его, сговорившись вместе! Тем более если изначально они оба были его друзьями, а не друг друга.       Гиена-Чанбин многозначительно хмыкнул и обратился к Йенни:       — Альфа появилась, говоришь? Он ведь тебе рассказывал, что мы с ним встречались, — без всякого стеснения выдал он, — и это он меня отшил. Меня — а альфы лучше меня не существует, разве не правда? — чёрные острые глаза Чанбина прожгли в Феликсе дыру, — Так что альфы нашего Ёнбока особенно не интересуют.       — Не неси чепухи, — взмолился Феликс. Он и сам не знал, что было в его голосе: страх, злость или эйфория от того, как подло его оклеветали. — Мы расстались по обоюдному желанию, а не из-за... того, что ты только что сказал.       — Конечно, — саркастично буркнул Чанбин себе под нос, и Феликс чуть не взорвался. Помогли только шутливые слова Чонина:       — Только не начинайте, я не хочу слушать разборки моих разведённых родителей. Это всё в прошлом, и теперь у моего папы появился кто-то другой.       — Нет у него никого последние пару лет, — сказал Бин. Ёнбок язвительно сузил глаза, и вся его добрая солнечная душа покрылась колючками:       — До сих пор не могу отпустить тебя, дорогой.       Все посмеялись, но с таким чувством, как будто они правда были семьёй и только что на их тесной кухне отгремела ссора. Чонин наконец-то отлип от Феликса и сел на своё место, и тот наконец-то смог дышать.       — Правда очень сладко, — повторил он, имея в виду запах, который окружал Феликса.       — Это не мой.       — Нет, это твой, — заткнул его Бин и вернулся к еде, победив во всём. Смотреть на него было завидно и тошно, Ликсу бы после такой трёпки кусок в горло не полез.       — Хорошо, может быть, мой. Потому что мне пришлось долго кое на что уговаривать, — оправдался Феликс. Ему нечего было больше предположить: он правда остаток вечера провёл в попытках задобрить Джисона, поэтому вёл себя как мог мило и запах его стал сладким. Это же самая простая омежья манипуляция, пахнуть так сладко, чтобы невозможно было отказать. И неважно, что это работало только с альфами, Феликс же не мог головой это контролировать.       Было ужасно обидно, что его заставляли оправдываться, хотя он ничего плохого не сделал.       Все помолчали.       — А как его зовут? — шёпотом поинтересовался Йенни, не поднимая глаз. Он как будто ни на грамм не понял, насколько сильно Ликс не желал об этом говорить.       — Боги. Завтра же наведу дома порядок и съеду от вас как можно скорее, ненормальные.       Над ним только посмеялись, сказав, что только что увидели второе пришествие — Феликс разозлился и, по мнению двух гиен, это было очень весело и необычно. Для Ликса ничего смешного в этом не было, как и необычного, он, казалось, злился постоянно, только дай повод. Даже удивительно, что никто этого не замечал.       На друзей он обиделся, поэтому на этот вечер переименовал их в соседей — после произошедшего называть их друзьями он не собирался. Это было настоящее беспочвенное предательство. С чего они вообще на него взъелись? Он-то полагал, друзья так его ценят, что сами начнут обижаться и ревновать от одного упоминания новых имён в его жизни. Вместо этого произошло что-то совсем не объяснимое, и Ёнбоку оставалось лишь беззвучно открывать рот от шока, как немой рыбе.       Перед сном он спросил у Чанбина, какого чёрта произошло. Тот посмотрел на него так, словно не понял, о какой стародавней шутке он его спросил, когда все уже забыли о ней сотню лет назад.       — Ну чего ты пристал, — Бин почесал затылок. Феликс сидел на краю его постели и терпеливо ждал. Притворяться, будто ничего не понял, стало уже невозможно, и Бин сдался. — Я просто пошутил, выдохни.       Но Феликса такой ответ не устроил. Хоть он и был расстроен, он не хотел уходить, и странные недомолвки друга делали ему больно. С Рэйчел они так уже намолчались, и привело это к тому, что Феликс совсем перестал её понимать, а она перестала понимать его. Чанбин складывал чистое бельё стопкой, получалось у него, как у любого альфы, неаккуратно, но Феликс не спешил ему помогать. Он ждал, пока его друг не сообразит, что Ликс всё ещё хотел от него ответа.       Свет в доме давно был приглушён, потому что Чонин ушёл спать, и остальные не хотели ему мешать. Бин сурово молчал, но когда дело в его руках кончилось и ему не за чем стало прятаться, поднял глаза на Феликса, и в них была смесь вины и раздражения.       — Ну что? — поинтересовался он, дёргая плечом. — Солнечный Ёнбок больше не улыбается и не понимает шуток?       Мрачное выражение на лице Феликса даже не дрогнуло.       — Ты забыл, что солнечный Ёнбок понимает только добрые шутки, а не оскорбительные. Мне обидно, — на мгновение ему показалось, что Чанбин подхватит его серьёзно-расстроенный настрой, и они поссорятся, но Бин отвернулся и виновато вздохнул.       — Извини, ладно? Если это аж настолько неуместная шутка, ты её больше не услышишь. Слово альфы, — это звучало искренне, и Ликс улыбнулся. Слову альфы он верил, но почему-то его друг всё ещё выглядел виноватым и мялся, не решаясь что-то сказать.       — Я на твоё слово рассчитываю, — мягко ответил Ёнбок. Он даже потупил глаза; кажется, последнее время он так сильно перебарщивал со строгостью, что из «солнечного» должен был превратиться в «грозного» раз даже Бин перед ним начал вести себя нерешительно. Собравшись с мыслями, он заговорил, — Ты столько лет так увлечён налаживанием моей личной жизни, и я благодарен за твою заботу, но прошу, не стоит. Тем более переходить границы нормальности, как сейчас. Чонин прав, то, что было в прошлом, там и осталось, и я от этого не страдаю.       Бин от его мягкой тирады отмахнулся, и Ликс прикусил язык на полуслове.       — Да я знаю, и я не о том, — раздражённо сказал он. Хоть он и отнекивался от слов Ликса, тот знал, что Чанбин беспокоился и что за своё беспокойство ему было стыдно. Из-за Феликса он считал, что виноват, и это ощущение с годами не проходило: это ведь он, лучший друг Ликса и альфа, которого он любил, напугал его до настоящей истерики.        Вспоминать было неприятно, но они оба часто это делали. Это было лучшее, продуманное до мелочей свидание — Бин похлопотал, и Феликс был совершенно счастлив и влюблён. Он даже не думал, что к лучшему другу могло тянуть так сильно, как тянуло тогда. Он был готов к тому, что их отношения перейдут на уровень выше простых поцелуев и робких прикосновений и готов был потерять свою невинность именно с этим человеком. Тогда Ёнбок хотел этого так сильно, что мир перед его глазами превращался в розовое марево. На тот момент они с Бином знали друг друга два года, и Ликс никому в своей жизни так сильно не доверял, как этому альфе. В тот день его переполняло счастье и влечение до самого последнего момента, когда они остались наедине.       Как в последствии считал Чанбин, он поспешил, а потому всё случилось так, как случилось. Феликс ясно дал понять, что готов и согласен на что угодно, и его альфа перестал быть робким и осторожным с ним и придавил Ликса к кровати всем своим весом и силой, которая до этого пряталась за неуверенностью. Его феромоны забрались Феликсу в лёгкие, как едкий дым, а после в кровь, и кислорода перестало ему хватать. В нём закипела паника от нехватки воздуха и того, что он буквально не мог двигаться в чужих руках. После этого его альфа прижался к Ликсу узлом, и кровь в его жилах заледенела от ужаса: этот узел должен был оказаться внутри его тела, увеличиться в несколько раз и связать его с чужим телом на долгие, бесконечно долгие минуты, в которых Феликс уже не будет принадлежать самому себе. Ему стало так дурно и страшно, что он разревелся.       Чанбин вспоминал тот день с таким же ужасом: омега вырывался из его рук дикой кошкой и так плакал, что сердце Бина буквально перестало биться из-за тревоги. Он остановился сразу же и пытался ему помочь, но каждое действие делало только хуже. В конце концов Ёнбока просто стошнило, а Чанбин был в шаге от того же самого. Если бы кто-то только мог знать, как сильно он тогда себя ненавидел.       Феликс никогда его не винил, потому что Бин был с ним самым заботливым и нежным, он и сам не знал, что на него нашло. Его сердце тогда разбилось из-за вины, он избегал Чанбина несколько дней и еле нашёл в себе силы попросить о расставании. Он думал, Бин возненавидит его, но с тех пор они стали намного ближе — совсем не физически. В тот день Ёнбок выплакал себе все глаза, но не нашёл в себе и отголоска объяснения, что с ним произошло. Ему было всего девятнадцать, и он грешил на то, что ещё не был достаточно готов, и надеялся, что со временем сможет решиться.       В этом году Феликсу должно было стукнуть двадцать четыре, и за прошедшее время его друг так сильно похорошел, что превратился в альфу мечты — но сердце Феликса молчало. На его счастье, Чанбин купался в омежьем внимании, иначе Ликс давно бы поседел от вины. Очевидно, что сердце его друга тоже было разбито, сколько бы Ёнбок не уверял, что дело было в нём самом, а не в Бине.       Оба долгое время сидели в колючем молчании, вспоминая эту ситуацию. Их обоих удивляло, как сильно сблизило их то, что должно было на веки оттолкнуть.       Наконец Чанбин встрепенулся и нарушил многозначительное молчание:       — Я просто думал... — он помялся, — что тебе было бы приятно узнать, что я буду рад, если ты не достанешься грубому остолопу с огромными ручищами, который умеет только натягивать на узел.       Феликс сжался на краю его кровати, как от боли, но Бин, который сидел на полу, отвернувшись, этого не видел.       — Ты не был грубым остолопом с огромными руками, — виновато напомнил он. Чанбин никогда этого не говорил, но Феликс понимал, что именно так он и думал всё это время — что был слишком груб, тороплив и эгоистичен и напугал молодого омегу до смерти. По версии Бина вся вина лежала на его плечах, но в версии Ёнбока всё было совсем не так. — Дело было во мне.       Бин усмехнулся и будто пропустил последнюю фразу Феликса мимо ушей.       — Да, это точно, — сказал он, — Тогда у меня не было ничего огромного, и я нравился тебе намного больше, чем сейчас.       Ликс снова непонимающе моргнул — что это значит? С тех пор как Бин начал заниматься собой и своим телом, Ликс не переставал говорить ему, как он стал хорош (и это были искренние слова, а не дань неискупленной вины). Но Чанбин не дал ему закончить мысль, он поднялся со скрипнувшего железом пола и замахал на Феликса руками, сгоняя с края кровати, как птицу с насеста.       — Всё, а теперь уходи, я устал. Хватит на сегодня разговоров, ты вроде как собирался обижаться на меня до завтрашнего утра.       И Феликс покорно ушёл к себе, но сезон обиды укоротил. Обижался он лишь чуть-чуть: за то, что и Бин, и Йенни спали, как младенцы, а он долгое время лежал без сна, глядя в чёрный потолок или на светлое пятно окна, хотя сегодня в его без устали работавшей голове виноваты были они оба. Он раздумывал над словами Бина и предавался ностальгии.       Приятно было вспомнить те времена (не травмирующий момент первой неудавшейся физической близости, а вообще). Он вспоминал занятия в Академии, вспоминал, сколько слёз пролил над самоучителями корейского и как искренне смеялся над самой первой понятой им шуткой на корейском — тогда он осознал, что страдания его дали плоды, и языковой барьер наконец-то был преодолён. Как же давно это было! Как он влюбился в Чанбина он тоже помнил: Феликс уломал его сходить на танцы — совсем не для альфы занятие, поэтому уговаривать пришлось долго, но никто не пожалел. У двадцатилетнего Чанбина оказалось такое гибкое тело и изящные, но сильные руки, что у Феликса в один момент даже колени подкосились. Он не знал, что у альфы могут быть такие тонкие запястья, что даже его, Ликса, короткие пальцы могли их обхватить. И эти тонкие запястья поднимали его, как пушинку, и Феликс совсем поплыл. Это он пригласил Бина на первое свидание — совсем уже не дружеское. О дальнейшем он вспоминать не стал, чтобы не портить себе настроение. С тех пор Чанбин так вырос, стараясь в спортзале над каждой мышцей, что обхватить его запястье стало уже невозможно, и почему-то бабочки в животе Феликса больше не появлялись.       Он уснул в хорошем настроении, потому что умудрился перенести состояние счастья и влюблённости, которое было у него когда-то давно, на себя нынешнего. Он, возможно, впервые вспомнил о тех временах и оказался счастлив от воспоминаний, и это давало ему надежду, что однажды та ситуация наконец-то отпустит его. Когда-нибудь его друг найдёт омегу, который останется с ним надолго и будет любить его сильнее, чем Феликс когда-то, и Ёнбок наконец перестанет чувствовать себя мерзавцем, разбившем его сердце. Если его друг станет счастлив, Феликс сможет позволить это и себе.       В таких благородных мыслях Ликс провёл ночь, и все его сны были о том же: о двадцатилетнем Чанбине и их несбывшемся счастье. Ему снилось, что они гуляли с ним в тёмном и сыром лесу, где у правого уха шумела бурная река, а у левого — механизм подводного судна, и Феликс держался за его запястье. Во сне у альфы рядом был тонкий и лёгкий запах, так что Ликс не был уверен, что это Чанбин, но это было неважно. Главное, что сон был хорошим.       Утром он собирал Чонина на работу, как первоклассника в школу. Младшенький ныл, что устал работать третий день подряд, но Феликс поехал вместе с ним, разделив его страдания поровну. Он гордо выполнял вчерашнюю угрозу — планировал разобраться с разрушениями и переехать обратно домой, хотя на самом деле этого не хотел. Хоть его нынешние соседи и были невыносимыми и совсем его не жалели, компания Ликсу нравилась намного больше одиночества.       К половине девятого он оказался у первой ступеньки лестницы, которая вела ко входу в его ныне пустующую квартиру. Давненько ему не приходилось здесь бывать. Всё казалось незнакомым, даже три мусорных бака, которые стояли аккурат под лестницей и предназначались для окружающих домов, как будто появились только что. На самом же деле они стояли здесь испокон веков, и Феликс потратил уйму своего времени, стараясь забрасывать в них ящики с мусором как-нибудь по-особому.       С ключами он возился долго, забыв, как открывать замок, а дом забыл, что им хотя бы иногда пользовались по назначению. На пороге Ёнбока встретила пыль, парящая в воздухе, и он даже подержал дверь некоторое время открытой в надежде, что хотя бы часть лёгких песчинок вылетит наружу. Внутри пахло странно и непривычно: спёртым сухим запахом и почему-то керосином.       Как оказалось в последствии, за время отсутствия хозяина одна из ламп сама собой лопнула, и остатки керосина из неё вытекли прямо по стене. Системы вентилирования и обеспечения сразу же отключились, поэтому воздух внутри был так несвеж, но так быстро Ликс этого не понял. Он долго прохаживался по комнатам, не снимая обуви и не узнавая родного дома, так одичал он за время, что Ликс не навещал его. У одной из стен в пыли, похожей на песок, валялись осколки стеклянного плафона, и запах керосина здесь был особенно подозрительным.       К таким трудностям Феликс готов не был: он планировал, что весь день будет драить полы, перетаскивать мебель с места на место и стирать запылившееся бельё. Этих дел было так много, что хватило бы до самого вечера, так что при виде осколков на полу и жирного смердящего пятна на стене, задрапированной штофом, уголки его губ медленно опустились вниз. Не стоило надеяться, что день будет лёгким.       Что же, Ликс постарался глянуть на ситуацию с позитивом — как минимум, он приехал пораньше, и впереди у него был целый долгий день. Почему бы весь его не потратить на уборку? Телеграмм ни от господина Пака, ни от Банчана из Нанджидо Ликс ещё не получил, а значит торопиться было некуда. Даже к лучшему, если он по уши будет в хозяйственных заботах, ведь так он смог бы забыть о других делах.       Ёнбок переоделся в самое старое тряпьё, какое смог найти, и долго возился с осветительным механизмом. Он открутил то, что осталось от разбившегося плафона, вытащил шланги для подачи керосина из пазухи стены и разобрал повреждённый механизм на части. Остатки керосина облили ему руки и одежду ядовитой жидкостью, и он вытирал испарину со лба чаще, чем делал любое другое движение. Феликс давно уже не чувствовал себя таким грязным, как сейчас. Он закончил не скоро, и результат не устраивал его вполне: хоть новая лампа теперь светила ярче остальных, вонючее грязное пятно со стены никуда не исчезло, и вывести его было нечем.       Только после этого Феликс вернулся к плану, намеченному изначально, и выгреб целые вёдра слежавшейся пыли. Когда дело доходило до уборки, он ненавидел размеры своей квартиры. Пол был вымыт на три раза и всё равно не блестел так, как Ёнбоку того хотелось. Воздух посвежел, потому что прочищенная вентиляция снова хорошо работала, но вонь керосина по-прежнему мерещилась Феликсу в каждом глотке воздуха. Он далеко не сразу понял, что этот запах впитался в старую и растянутую майку, которую он надел, чтобы не пачкать одежду. Привычное жилище теперь дышало свежестью, чистотой и пустотой, но Ликс чувствовал себя странно — ему не хотелось оставаться в этом пустом и тихом обиталище, он должен был уехать обратно в Кванджин-гу, домой, но дом его был здесь.       Некоторое время Ёнбок стоял, глядя на обожаемую им мягкую и широкую кровать, которую совсем недавно застелил свежим постельным бельём, и в круглое окно за ней, откуда были видны острые разноцветные шпили на крыше красильной фабрики. В сером небе проплыл дирижабль, огромный, как кит, и Феликс следил за ним взглядом, держась за край старой майки и растягивая её ещё больше.       Его пустые раздумья прервал звонок в дверь. О том, кто это мог быть, Ликс не задумался, ведь он частенько звал гостей. Только понадеялся, что это окажется не инспектор при исполнении и не почтальон, даже господину Паку Феликс был бы сейчас рад. В былые времена гости посещали его регулярно, и сегодня Ликс был бы им особенно рад — так его одичавшее убежище быстрее вспомнит, что такое люди, и перестанет казаться Феликсу таким чужим. Он открыл дверь, как был, босой и в старой майке, и дневной свет на долю мгновения ослепил его.       Его рука, как будто сама открывшая дверь, дрогнула. Вслед за рукой дрогнула и его уверенность, и глаза Феликса стали совсем круглыми. В эту секунду он показался себе ещё более грязным, чем час назад, когда был по уши в пыли и керосине, а ведь с тех пор он успел смыть с себя все следы.       — И как ты узнал, где я живу? — удивлённо, а вовсе не враждебно поинтересовался Феликс у Джисона, который стоял на его пороге. Нет, всё-таки хорошо, что это был не господин Пак, но Джисон... нет, это был не лучший вариант.       — Ты ведь сам мне сказал, — напомнил Хан.       Феликс отодвинулся в сторону, в тень и обнял себя за плечи, так стыдно ему стало за то, как ужасно он выглядел. Хан же будто специально оглядел его с головы до пят, и Ёнбок отдал бы что угодно, лишь бы он этого не делал.       На его фоне Феликс почувствовал себя совсем неуместно. Чёрные уложенные волосы Хана трепал тёплый ветерок, на нём был укороченный синий костюм и его жасминовый запах был уверенным и спокойным. Разумеется, очевидно, как чувствовал себя Ёнбок напротив него, и чувство это приятным было не назвать. Ему было стыдно за себя и обидно, что он так не подумав открыл двери сразу же. Если бы он выделил полминуты на то, чтобы привести одежду в порядок, это чувство так и осталось бы ему незнакомо.       — Привет, — улыбнулся Джисон, возвращая разговор на то место, с которого он должен был начаться, — Я привёз тебе холодный чай, — и протянул Феликсу довольно тяжёлый пакет, который до этого оставался вне поля зрения. Судя по эмблеме на упаковке, Хан купил его в чайной в районе Сондон.       — Зачем ты ездил в Сондон-гу? — подозрительно поинтересовался Ёнбок. Он звучал совсем не приветливо, но только потому, что был удивлён и обескуражен. — Надеюсь, это поэтому ты такой наряженный.       — Разве? — он посмотрел на свою одежду так, будто только что её увидел. В конце концов он пожал плечами и честно ответил, — Наша Коммуна находится в районе Сондон.       Ликс посторонился, без слов приглашая его зайти. Ему надо лишь найти минутку, чтобы одеться нормально, и тогда всё будет хорошо. Сейчас же, в почти прозрачной майке цвета выстиранного холста, ему было так неуютно, что быть как надо гостеприимным он не мог. Сейчас гордость Ёнбока спасал только пакет, который дал ему Хан и который Ликс теперь держал перед собой, не желая отпускать.       — Сегодня был день лекций для новичков.       — Ты что-то преподаёшь? — ещё больше удивился Ёнбок. Он как будто совсем разучился нормально разговаривать. Он заметил, что Джисон даже глаза подвёл тёмным карандашом — весьма экстравагантно для омеги-мужчины, и это смотрелось круто, так что Феликсу всё больше хотелось сжаться в комок и испариться. Он всё больше и больше чувствовал себя до смешного неловким.       — Не совсем. Но за новенькими нужно приглядывать, у них всегда так много вопросов.       Феликс провёл своего гостя по пустому коридору: мимо прибранной полупустой гардеробной и ванной комнаты прямо на кухню, где тоже было шаром покати.       — Спасибо за чай, — смущённо сказал он, — А... раз ты был в вашей коммуне, то и Чан-хёна уже видел сегодня?       Джисон сощурил чёрные глаза и скорчил губы в лукавой ухмылке.       — Зачем ты спрашиваешь? Твои вопросы такие подозрительные, что я могу подумать, будто ты уже положил на него глаз. Это ревность?       — Вовсе нет, — Ликс, так как всё это время был недостаточно любезен, ответил, как мог честно. — На самом деле я хотел бы услышать, что вы не виделись. Не хочу, чтобы он что-то об этом знал.       «Об этом» Феликс даже не мог сказать прямо и смотреть Джисону в глаза, потому что поступок его — прикрыть собственные тылы другим омегой — на героический совсем не походил и гордиться тут было нечем.       Хан вздохнул.       — Не переживай. Я и не искал с ним встречи. Соскучиться ещё не успел.       В его словах слышался какой-то непонятный сарказм и ещё менее понятный намёк, в чём разбираться Феликс не стал. Он оставил Хана одного и наконец отлучился переодеться во что-то свежее, что не лежало в его гардеробной со времён палеозоя и не смердело керосином, и ему в миг стало лучше. Появление Джисона в некоторой степени изменило его планы, которых на самом-то деле и не было. Он планировал бездельничать и переживать о делах, раз уж с уборкой было покончено, но теперь остаток его выходного дня стал насыщеннее.       — Вчера я обещал, что сделаю для тебя домашний чизкейк, — сказал он виноватым тоном, когда вернулся. — Но не думал, что мы увидимся снова так скоро.       Странное это было чувство — они ведь и правда распрощались только вчера вечером, ещё и так странно. Вспомнив, как нагло Джисон накануне посягнул на его волосы и обжёг прикосновением щёку, Феликс зыркнул на него исподлобья — очень сурово и с осуждением, надеясь, что Хан каким-то образом прочитает его мысли, но снова обжёгся. Глаза опустились сами собой, а потом поднялись снова с совсем другим выражением. Джисон сейчас не выглядел так, будто Феликс имел право на него сурово смотреть.       Хан был не просто наряжен, он был хорошо наряжен и хорошо выглядел, и тонко подведённые глаза играли в его облике главную роль. Кожа сеульского домоседа, не знавшая солнца долгие годы, сейчас была бледно-серой, но Ликс понимал, каким был её настоящий цвет, и этому цвету тёмные глаза очень шли. Без макияжа Хан выглядел всего лишь мило, как например, вчера: неловким и милым, таким он был. Сегодня он был намного увереннее, и от неловкости и следа не осталось.       Ликс снова опустил глаза — ну и позорище, ему-то этого самоуверенного омегу даже накормить нечем.       — Но я не голоден, — опроверг его переживания Хан, чем делу совсем не помог.       — Зато я голоден. Могу спечь для тебя брауни, правда, из уже готовой смеси. У меня здесь почти ничего нет. Да и я пришёл только сегодня утром.       Это походило на оправдания, и странный голос, которым он это говорил, Феликсу совсем не понравился.       — Как за одно только утро ты успел так здесь всё прибрать? — изумился Джисон, — я понял из твоих слов, что сюда и зайти-то страшно! — чтобы Феликс невзначай не обиделся, он забрал свои слова обратно, из-за чего его уверенность истончилась и выставила наружу куда более привычнуюю неуклюжесть, — Я имею в виду, ты как будто не умеешь уставать. Вернее, наверное, ты устал, но всё равно не отдыхаешь.       — Я тебя понял, — Феликс улыбнулся. — На самом деле я очень рад, что ты пришёл, хотя выглядел не особо приветливо. Если бы ты не пришёл, я нашёл бы себе работу, а сегодня у меня выходной, — он сказал это даже хвастливо. Да, он был этим горд, потому что даже Чанбин, самый крутой альфа на свете, ни за что бы и пальцем не пошевелил, если у него выдавался свободный день. — И, кажется, кроме шоколадного бисквита я бы ничего не смог сделать: так давно не подходил к плите, что успел забыть, как она включается.       Он действительно занялся этим: он мог бы сделать такой лёгкий бисквит и за пять минут, но присутствие Джисона его ожидаемо смущало. Хотя он и вёл себя тихо, Ликс всё равно не мог чувствовать себя расслабленно, как всегда, когда он готовил один. В конце концов, знакомы они были всего ничего, хотя сейчас это не имело значения.       — И что за работу ты бы нашёл себе, если бы я не пришёл? — спросил Хан спокойно, расположившись за его столом. Стулья в доме Феликса были высокими, на европейский манер, и на них можно было крутиться, чем Хан и занимался. Вопрос был глупый и риторический, и Феликс даже не знал, что ответить. Он почувствовал себя так, будто его застали врасплох, потому что сказать ему было нечего, а смолчать было нельзя. Джисон так часто хвалил его именно за это — за его бесконечную работоспособность, так что и сейчас он обязан был что-то придумать.       — Не знаю. Здесь довольно много работы, у Лавки сейчас никого нет, кроме меня и Чонина, а Чонин тоже новичок с миллионом вопросов. Но он держится молодцом, мне не страшно оставлять магазин на него.       — Мне было так интересно посмотреть, как ты живёшь, — вдруг сказал Хан. — Твоя Лавка изнутри такая милая. Здесь тоже очень мило.       Феликс смущённо отмахнулся. Это, конечно, был приятный комплимент, но сейчас его жилище переживало не лучшие времена. Раньше здесь было куда уютнее и красивее. Феликсу бы хотелось, чтобы Хан увидел его старания во всей красе.       — Нет, правда, у тебя даже коллекция статуэток Лиги Легенд есть, я видел! Феликс, забыв о капающем с ложки тесте, развернулся, у него отвисла челюсть. Как! Этот омега, родившийся почти в один день с ним, тоже знает о его любимой настольной игре? Это приятно удивило. Раньше он играл в неё с сёстрами, а потом был вынужден уговаривать друзей, и они соглашались неохотно, но всегда выигрывали. Новичкам везёт, только и всего. Впервые Феликсу попался человек, который играл в неё сам.       — Вдвоём играть не очень интересно, но мы обязаны это сделать, — твёрдо решил он за них обоих.       — Я совсем плохой игрок, — предупредил Хан. На его счастье, Ликсу тоже редко везло, но теперь у него появилось злорадное чувство, что, возможно, ему попался и первый человек, которого он сумеет обыграть.       Они обсудили настольные игры. Оказалось, что Хан и вправду был плохим игроком: он назвал почти все, что были у него дома, но то была лишь крошечная часть того, что была у Феликса. Он даже начал подозревать Джисона в том, что он ему наврал касательно своих интересов, но нет: тест на знание персонажей Лиги Легенд он прошёл с отличием. Вероятно, он просто был не настолько увлечённым игроком, как Феликс. Они сошлись на том, что Ликс покажет ему что-нибудь поинтереснее — что-то, во что не обязательно играть целой компанией.       Между тем в воздухе потянуло ароматом шоколадного брауни — Ёнбок только недавно поставил его в разогретую печь, но тому и не нужно было много времени. Разговоры тотчас закончились, а Феликс вдруг ощутил, как сильно успел проголодаться и устать, но только физически. Компания Джисона немного поддержала его душевные силы, но их было недостаточно. В конце концов, Феликс полночи не спал, как этой, так и многих предыдущих, и за утро успел сделать столько, сколько многие и за целый день бы не успели.       Он достал шоколадный бисквит на стол, и Джисон сразу же прилип к нему. Результатом Феликс был доволен, хотя и переживал. Он мечтал ещё раз услышать из уст Джисона, что он готовит лучше, чем Чан.       Пока он доставал пышущие жаром кусочки бисквита на тарелки, Хан, как всегда преувеличивая, страдал, будто не мог вынести и минуты промедления, когда в комнате так умопомрачительно пахло. Феликс, глядя на него, хмыкнул. Они были одни, и он заметно осмелел; при других обстоятельствах Феликс об этой теме даже не заикнулся бы.       — Только представь: ведь существуют омеги, которые пахнут так, — но Ликс не гарантировал, что они есть на самом деле, потому что никогда таких не встречал. Что было к лучшему: настолько сильный запах подавил бы его ещё сильнее, чем самый грозный и душный запах альфы, и тогда Ликсу уже никогда не оправиться от неуверенности в себе.       Джисон тоже считал, что это почти миф.       — Даже если такие бывают, мне намного больше нравятся запахи послабее и понежнее, если уж говорить об омегах, — он не сводил глаз с шоколадного пирога, но голос его звучал смущённо. Он глупо пошутил: — Да и как общаться с человеком, если его запах навевает аппетит?       От таких слов Ликс даже присвистнул:       — Вот это да! Это бы звучало так романтично, если бы речь шла не об омегах и не со мной.       — А что, — Джисон поднял на него внимательные и хитрые глаза, — Ты слишком далёк от омег и от романтики, чтобы говорить о таком?       — Я, по крайней мере, уж точно не могу сказать, что мне нравится, а что нет в омегах и романтике, — сказал Ликс, глядя на Джисона сверху вниз. Хоть он и говорил намеренно холодно и язвительно, отвечая на подначку Хана со всей серьёзностью, у него не получалось даже моргнуть. Его оппонент смотрел в ответ со смехом в глазах, и Ликс почувствовал себя так, будто его попытка поддеть поддела только его самого, а не неуязвимого Хана.       — И на что же ты намекаешь своими словами? — уточнил Джисон. Глаза Феликса забегали по сторонам. Ну, может быть, на то, что это как раз Джисон ему без конца на что-то намекает?       — Ни на что, — он подтолкнул к Хану тарелку с пирогом. Ему потребовалась секунда, чтобы собраться с силами: Чанбин вчера очень его вдохновил тем, что высказал всё, что думал, как есть. Феликсу на его примере тоже захотелось говорить как есть, раз уж разговор об омегах поднимался между ними раз за разом, сколько бы Ёнбок не просил прекратить. Произнести эти пару слов ему было трудно. — Я не такой ханжа, как ты думаешь. Так что, если бы ты хотел о чём-то мне сказать, мог бы сказать прямо.       — И о чём я должен тебе сказать? — снова спросил его Джисон всё тем же многозначительным тоном, и Ликс чуть за голову не схватился. Да почему он вынуждает его произносить вслух! Феликс не мог найти слов даже в своём собственном уме, что уж говорить о попытке произнести их голосом. Он раздражённо выдохнул, надувая щёки.       — О том, что ты — сын своих родителей и во многом на них похож, — выпалил Ёнбок на одном дыхании. Получилось довольно жёстко, но Феликсу уже надоело мяться. Тем более, что Хан сам его выводил на эти слова. Через мгновение его голос стал мягче. — Надеюсь, однажды ты всё-таки встретишь омегу с шоколадным запахом, и это станет твоей судьбой.       Джисон наконец-то опустил голову вниз и отвёл глаза, но странная улыбка с его лица не исчезла. Ёнбок выдохнул — как будто камень с души свалился. Никогда ещё игра в гляделки не была для него такой сложной. Хан помолчал и ковырнул пирог вилкой.       — Однажды я заглядывал в шар прорицательницы и ничего подобного там не увидел, — ответил наконец он, и Феликс стушевался. Звучало так, будто Хан не понял или притворялся, что не понял, какой жирный намёк был заключён в словах Феликса. Это выставляло Ликса с глупой стороны и вынуждало сомневаться. Что если шутки Джисона всё-таки были шутками? И Феликс сейчас совершенно понапрасну пытался подобрать тысячу и одно нейтральное слово, чтобы не называть Хана гомиком вслух и в лицо? — Хотя нет, ты прав, кое-что шоколадное я там видел: этот брауни. В фантазиях он был таким же волшебным, как и в реальности, — весело договорил Хан. Наконец-то его улыбка стала доброй и простой.       Ёнбок косо ухмыльнулся в ответ. Ему, кончено, было приятно, но теперь он был разочарован — его попытки вывести Хана на чистую воду окончились позорной неудачей.       — Как ты только можешь говорить о нём теперь, когда до смерти меня замучил, — обиженно простонал он. Он и сам теперь ковырялся в обожаемом бисквите вяло и без аппетита, хотя до этого был готов съесть его, не разрезая. Джисон и его ехидная ухмылка были в этом виноваты. — Теперь ты должен сказать моему шедевру миллион комплиментов, чтобы я тебя простил. Из-за тебя у меня снова пропал аппетит.       Ёнбок откинулся на спинку стула, подальше от Джисона и злополучного пирога, отвернулся и даже скрестил на груди руки. Он немного преувеличивал свою обиду, но Хан это заслужил — мог бы сразу честно во всём признаться, а не устраивать сцену и вынуждать Ликса сомневаться в каждом своём слове. Несколько тягостных мгновений, когда Феликс вынужден был поддерживать на лице суровое и хмурое выражение, стояла тишина.       — Я могу сказать миллион комплиментов тебе. Подойдёт?       Маска обиды треснула на лице Феликса, и он засмеялся. Ему стало неловко и тепло — какими бы противными и пошлыми не были шутки Джисона, они цепляли. В хорошем смысле. Феликс спрятал улыбку за вилкой и кусочком горячего брауни и откусил сразу побольше, чтобы не пришлось отвечать. Злиться он больше не мог, но за то, что ему было приятно, он расплачивался стыдом. Как будто ему снова стало семнадцать и от любого внимания его сердце билось сильнее. Он просто давно не получал такого внимания к себе, так что, наверное, не было ничего особенного в том, что даже внимание от омеги ему понравилось?       Он так ничего и не ответил. Хан, умяв свой кусочек шоколадного бисквита, заговорил вместо него.       — Ты уже перебарщиваешь, — сказал он, — И обвиняешь меня в преступлениях, которых я не совершал, — Хан посмотрел на него в упор, так что лжи в его чёрных глазах спрятаться было негде. Ёнбоку почему-то снова стало неловко и жарко, — Я всего-лишь шучу, а не теку по омегам по-настоящему, не выдумывай.       — Фу, Хан, это можно было вслух не произносить, — хоть Феликс и нашёл в себе смелость возмутиться, кончики его ушей всё равно покраснели. — Ты просто дикарь. Невоспитанный дикарь-пришелец.       Какой стыд. Уж лучше бы Хан ничего не говорил, и Феликс бы так и остался в неведении и догадках! Ему стало жутко: он всё это время считал себя особенным, потому что получал комплименты от особенного омеги. Но по словам Хана ничего особенного в нём и не было, а Феликс зациклился по своей собственной вине.       Если посмотреть здраво, Хан вёл себя как самый обыкновенный омега: лез с поцелуями и объятиями, был неловким, смущался, боялся альф и тупил глаза перед ними. Червяк сомнений попытался напомнить, сколько раз от его слов Ликсу становилось неловко и странно на душе, но ни одного чёткого воспоминания в голове не появлялось. Хан дал ему вполне чёткий и прямой ответ на его подозрения, но почему-то на свои места ничего не встало. Феликс ошибся, но продолжал сомневаться.       — И что ты тогда делаешь в Кандон-гу? — предпринял последнюю попытку Ёнбок.       — Я был в штабе Коммуны в соседнем районе, уже ведь сказал. Это по пути.       Феликс пододвинул к себе стакан чая, который Хан принёс. Конечно же, Джисон приехал по своим делам, а не ради него, и уж точно не чтобы привести ему чай из дорогой чайной из центра Сеула. Почему-то это разочаровывало: теперь, когда Хан в его глазах официально стал обычным омегой, точно таким же, как сам Феликс и как Чонин, Джису и ещё миллиарды других омег, стало обидно. Он проглотил кусок бисквита, не чувствуя его вкуса: соревноваться во всём с Банчаном ему расхотелось тоже.       Джисон даже не заметил, какой урон нанёс. Он начал рассказывать про новеньких в Коммуне, оживлённо и даже взволнованно и без конца щурил или широко раскрывал свои чёрные глаза — Феликс в конце концов начал следить только за ними. Медленно он закипал, и рассказ Хана начал давить ему на голову, как будто атмосферный воздух вдруг превратился в воду: да как он только мог весело щебетать теперь, после того, как ткнул Феликса носом в его же просчёт. Как будто это Феликс, а не он сам, был зациклен на омегах и постоянно об этом думал, и даже Джисону приписывал эти грехи, хотя именно Хан один из них двоих был невинной овечкой.       Ёнбок стиснул зубы. Может, раз Джисон не особенный, а самый обыкновенный, он захочет и посоперничать, как делают все обыкновенные омеги? Посоперничать и побороться за местечко под солнцем, за внимание альф, за внимание его мальчика на побегушках — Чан-хёна, который, по словам Хана, был ему вовсе не нужен? Здесь Ёнбок уже не мог строить из себя хилого и слабого и оправдывать свою непривлекательность невзрачным запахом: если оценивать только внешность, Феликс легко дал бы себе десятку, и это не было хвастовством. Это — объективная оценка, и подтверждение мог дать кто угодно. Его смазливая мордашка нравилась всем без исключения, а если он постарается присовокупить к этому милое поведение — ни у одной альфы не останется шансов, и плевать он хотел, что его запах не так уж силён и сладок.       Феликс оценил силы противника и посмотрел на Джисона внимательнее. Ему он мог бы дать четвёрку. Ну, может быть пятёрку за большие и живые глаза; или шестёрку с натяжкой за весьма милую улыбку, но точно не выше этой цифры. Через секунду его внимание переключилось на то, как хорошо на Хане сидел пиджак, ведь он занимался своей фигурой. Нет, этот противник был совсем не слаб, и чем больше Ёнбок на него смотрел, тем меньше ему хотелось это делать, но отвести глаза не получалось. У Джисона была не только хорошая фигура, но и харизма, и как бы Феликс не был сейчас отвлечён мыслями, его внимание так и вертелось вокруг Хана.       Когда они ездили с ним в Юльмок смотреть на сражения големов, Феликсу тяжело было на Джисона внимательно смотреть и слушать его. От сравнения с прошлым Ликс нахмурился: сейчас он слушал Хана хорошо, хотя был очень занят душевными проблемами. Не смотреть на него он тоже не мог. «Потому что в этом доме я видел каждый угол миллион раз», — ответил он себе мысленно, опровергая, что во внешности Джисона могло быть что-то необычное, что притягивало глаза. Но это что-то в нём определённо было, хотя выше шестёрки Ликс по-прежнему поставить ему не мог.       — Интересно, о чём ты так напряжённо думаешь, — вдруг сказал Джисон, прервав самого себя. Ликс даже встрепенулся: он-то надеялся, что внутренние прения не отразятся на его лице. От внимательного взгляда Хана Феликсу захотелось фыркнуть и отвернуться.       О том, что он оценивал внешность Хана по десятибалльной шкале и придумывал для него достаточно строгое наказание, Феликс, естественно, не сказал.       — Да вот подумал, раз уж ты здесь, мы могли бы кое во что поиграть, — выдумал он на ходу, но идеей сразу загорелся. — Ты ведь сказал, что тоже любишь игры.       И почему его друзья так любят называть его ангелом? Феликс — слуга дьявола, он и есть сам Сатана, и от ангела в нём только внешняя лживая личина, вот как он считал в этот момент. Так уж и быть, он не станет соперничать с Джисоном — шансы оказались не такими уж однозначными — но он накажет его иначе за то, что тот вверг его в ужасный стыд и сомнения.       Ликс был асом во всех настольных играх, что были у него дома, а Джисон, несмотря на слова, половину из них и в глаза не видел. Сатана лишь немного смягчился и выбрал ту, которая была Хану знакома — «Чуму и Фермеров».       Они расположились на низком столике в спальне Феликса, прихватив с собой брауни и холодный чай. Чай Феликсу пришёлся по вкусу: он был сладким от мёда и ароматным от веточек лаванды. Ликс даже размялся перед казнью, хотя адреналин заставил его руки дрожать, а его самого быть громким и активным. Да, Ликс относился к играм очень серьёзно.       В «Чуме и Фермерах» его натаскивал Чанбин, настоящий гений математики и шахмат, его было так сложно обыграть, что Ликс мог даже плакать от досады, когда Бин обыгрывал его снова и снова, в лучшем случае воздерживаясь от придумывания позорных заданий для проигравшего. Больше всего Феликс ненавидел, когда его друг хотел поиграть на щелбаны или что-то подобное, даже если эйфория от редкой, но такой желанной и лелеянной победы была столь сильна. Иными словами, сегодня Ёнбок был уверен в своих силах на все сто процентов, и всё равно сомнения грызли его душу. Как бы самоуверен он не был, Хан казался ему серьёзным противником. Он мог достать туза из рукава в любое мгновение, и Феликс поклялся себе сражаться до последней капли крови, не уступая оппоненту ни единой клетки на карте.       Он вызвался играть за Чуму, а Фермеров великодушно оставил Джисону (Чанбин тоже всегда брал Чуму, потому что считал, что омеге негоже брать на себя роль злодея). Фантазия дорисовала круглым зелёным фишкам на поле клыки и когти, его маленькие бойцы готовились выгрызать победу с мясом. Фиолетовые фишки Джисона ополчились в ответ, и на какое-то время Феликс подумал, что они не просто соперники, а враги.       Бой начался. Фермерам выпадали карточки с огнём, вакциной и противоядием, а Чуме щиты и ядовитые стрелы. Джисон и Феликс бросали кости, а выпавшие числа решали обстановку на поле. Ёнбок буквально горел от ярости и последовательных успехов: Джисону всегда выпадали большие числа, четыре, пять или даже шесть, но Феликсу на каждом ходу удавалось перевернуть сразу несколько его фишек за раз, и поле становилось всё более зелёным. Ему выпадало три очка, а Хану пять, но Феликс всё равно проглатывал его фишку и теснил фиолетовых Фермеров всё дальше к краю. Он запомнил советы и нравоучения Чанбина, как молитву: главное захватить центр, а дальше всё пойдёт как по маслу. Хан потерял центр ещё в первой половине игры.       Заражённые фишки накатывали на половину поля Джисона, как цунами, и Феликс ликовал. В буре эмоций он плохо соображал, поддаётся ему Хан или нет, но сражение казалось ему тяжёлым. Ему везло каждый раз, потому что адреналин заставлял его быть смелее и принимать решения быстрее скорости мысли.       Он загнал Джисона в угол. Три Фермера грудились у левого края поля, а четвёртый был в окружении Чумы и следующим же ходом тоже бы заразился. Сердце Феликса забилось: он посмотрел на Хана горящими глазами, чувствуя себя так, будто готовился нанести последний решающий удар собственными руками. Его кровь бурлила. Осталось лишь четыре противника против двадцати шести его подчинённых.       Он замер, как напрягшаяся перед прыжком кошка: как бы близка не была победа, вот он, самый страшный момент. Джисон сохранил много неперевёрнутых карточек, и там могло быть что угодно, даже «Исцеление», которое возвращало в его ряды целых три полосы на поле. Победа могла ускользнуть из пальцев Ликса за считанные секунды, и в чёрных глазах Джисона он видел именно это. Коварный план, который он вынашивал всё это время, подлая западня, куда триумфующий Феликс обязательно попадётся и не сможет выкарабкаться. Он чувствовал, что ходил по острому краю, и в тёмных глазах Джисона ему мерещилась угроза, которую он не мог расшифровать.       Мир вокруг него давно уже померк и утратил цвет и ощущение, Феликс видел перед собой только поле брани и своего опасного и хитрого соперника. У него даже мурашки побежали по плечам от напряжения, ему казалось, кто-то из них должен был вот-вот броситься в атаку, и он должен был сделать это первым. У Феликса буквально горели глаза от нетерпения, так сильно ему хотелось одержать победу над своим противником и укротить его.       Но текущий ход принадлежал Джисону, и он не торопился его делать.       — Посмотри, ты совсем загнал меня в угол, — сказал Хан и в голосе его, Феликсу почудилось, не было разочарования. Он отложил карточки на стол и показал Феликсу пустые руки. — Я больше не буду сражаться, ты меня победил.       Ёнбок открыл рот и закрыл его, ничего не сказав. Волшебный мир, состоящий из кровопролитий и побед, что он сам себе нафантазировал, исчез.       — Ты сдаёшься? — возмутился он.       — Не совсем, не могу же я отнять у тебя радость победы, — улыбнулся Хан и кинул кости последний раз. Вернее, положил игральный кубик так, чтобы на верхней грани была только одна точка, и передвинул одного Фермера вперёд, прямо под зелёные фишки Феликса.       — Но ведь ты просто поддался, — протянул Ёнбок. У Хана были ещё карточки, но он не стал даже пытаться их использовать. Самой громкой победы в жизни из этого не получилось, хотя Феликс долгие мгновения чувствовал себя буквально на самой вершине. Тем не менее в его груди потеплело: при виде того, как тёмная угроза в глазах его противника сменилась покорной мягкостью, бушующая кровь Ликса успокоилась тоже.       — Вовсе не поддаюсь, — Хан пожал плечами и отодвинулся от стола, в его голосе слышалось лукавство. — А не хочу оттягивать неизбежное. Ну же, победи меня.       Феликс неловко замер над полем, где Чума окружила четырёх Фермеров, которые сдались ему без боя. Джисон улыбался, из-за чего Ликс и находился в ступоре. К чему эта радость от проигрыша? Даже когда он с намеренно жестоким видом разделался с остатками фиолетовой армии Хана, довольная улыбка не сошла с его лица.       — Здорово, — сказал Джисон. — Это хорошая игра. Я и не знал, что ты умеешь так сильно увлекаться.       — Ты играл не в полную силу, — заметил Ликс. Он не обиделся, но ощущение долгожданной победы притупилось. — Поэтому тебе нужен реванш.       Джисон согласился, ничего не возразив. Они не стали меняться ролями, и Ёнбок, играющий за Чуму, снова распалился: он хотел, чтобы ощущение настоящего сражения вернулось к нему, и он снова видел перед собой заклятого врага. Но он видел только Джисона, который не поддавался ему, но был слабее. Ёнбоку не составило труда победить его ещё раз. Новая победа принесла ему теплоту и удовлетворение, он чувствовал, что отомщён, и его гордость восстановлена. Хан второе поражение воспринял эмоциональнее, и они сыграли третью партию: но тут, когда зелёные фишки Феликса подползли к центру, и ему осталось лишь несколько ходов, чтобы сломать оборонительные баррикады Фермеров, он внезапно потерял к игре вкус.       — Давай я покажу тебе, как победить, — предложил Ёнбок.       И что на него нашло? До финала раунда было ещё далеко, а он уже вырыл яму для своего тамагавка. Фишки Фермеров так и остались не поражёнными Чумой.       Джисон поднял на него совсем круглые от удивления глаза. От того, как наивно и удивлённо он сейчас выглядел, Феликс чуть не засмеялся.       — Ты не можешь вот так отдать мне свою победу, — заявил Хан, как будто даже и не надеялся, что сможет обыграть его с третьего раза. Но Феликс уже отложил карточки и игральный кубик в сторону. Он тоже сделал так, что на его верхней грани оказалась единица. — Не делай этого, так будет нечестно.       — Честно. Я хочу, чтобы ты меня победил.       Этому наивному взгляду Джисона Ёнбок поставил бы даже восьмёрку. Или восьмёрку с половиной. Хан смущённо потёр нос, заправил кудрявую прядь волос за ухо и глаз на Ликса больше не поднял. У Феликса даже ёкнуло в груди: что, и вот это — то самое покорное выражение лица, о котором он так мечтал? И чтобы добиться его, ему нужно было отдать победу, а не одержать её? Он усмехнулся. Долгожданный триумф настиг его неожиданно.       — И что мне нужно сделать, чтобы победить тебя?       Они снова кинули кости, и Феликс показал Джисону, каких Фермеров он должен передвинуть к центру и какие карточки использовать. Ликс пустил огонь по своим собственным подчинённым, и зелёные фишки перевернулись на фиолетовую сторону. Игра затянулась, Ликс объяснял её тонкости и нюансы, а Хан слишком долго соображал над каждым ходом, улавливая его суть и запоминая. Чума у правого края карты съёживалась и уменьшалась, но Феликс всё равно ликовал, будто не замечая, что пригрывает. Ему нравилось смотреть, как его бывший враг — он был его врагом всего час, не стоит забывать — искренне и даже по-детски радовался. Ёнбок создавал себе достойного противника сам, и вместо страха его переполняла гордость.       — Какой ты смышлёный ученик, — похвалил он Хана, когда тот перевернул последнюю его фишку. Джисон подарил ему счастливую улыбку.       — Разве я не талант?       — Талант. Чемпион в «Чуме и Фермерах».       На самом деле Феликс ощущал самого себя чемпионом, будто он одержал настоящую победу только сейчас, а не несколькими часами ранее. Наивная радость Хана досталась ему в качестве награды, и этот приз его вполне устраивал. Он больше не был злым и в пылу игры забыл, почему вообще злился на Джисона. Сейчас он казался ему слишком хорошим, чтобы заслужить хоть чью-то злость.       Довольный, Феликс залпом выпил оставшиеся на дне стакана три глотка чая, на половину состоящие из жидкого мёда, который Феликс плохо размешал. Ему казалось странным, как много времени сегодня он потратил на чепуху, ведь он как минимум тысячу лет не приглашал никого в гости без всякой цели. Даже если этот гость сам заявился к нему, не пользуясь приглашением, это мало что меняло. Все его встречи всегда были по делу и планировались заранее. Он считал это привычкой стариков — планировать каждый шаг. Ну, сильно взрослых людей, которые не занимаются чепухой целый день. Феликс тоже давно был взрослым, всё-таки ему стукнет двадцать четыре через несколько месяцев, и Джисону тоже.       Но Хан и Ликс занимались чепухой, которую никто из них не планировал заранее, и это мысленно возвращало Феликса во времена, когда он был юн и внезапен, как апрельский дождь, и идеи приходили ему в голову, как озарение.       — Если ты не планируешь возвращаться в Коммуну, мы могли бы съездить в Сондон-гу просто так, — предложил Феликс, потакая своему желанию насладиться человеческим обществом. Бин был на работе и Чонин тоже, даже если бы Ликс вернулся домой, ему пришлось бы провести остаток дня в одиночестве. Сегодня он не планировал задерживаться допоздна, потому что у него было довольно много внеурочной бумажной работы, которую он должен был взять с собой до того, как Чонин закроет Лавку. Он уже решил, что не останется в Кандон-гу сегодня, даже если ему придётся продолжать строить из себя обиженного перед Йенни и Бином, чтобы они вели себя уважительнее.       На его предложение Джисон сразу согласился, и Феликс услышал отголоски триумфа снова. Хотя он провел тщательный осмотр и пришёл к выводу, что чего-то выдающегося во внешности Хана не было, ему стало волнительно от перспективы, что ему удастся снова вывести его на улицу вместе с собой. Может быть, дело было в его фигуре или живой мимике, или том, что внимание само необъяснимым образом цеплялось за Хана — что-то в нём все-таки было. Ликс просто думал, что они будут круто смотреться со стороны. К этому добавлялось ощущение, будто он украл экспонат из музея — из квартиры Хана, которую он, по его же собственным словам, покидал редко и неохотно, и теперь водил по улицам.       Они отправились в Сондон-гу, и по дороге Феликс подумал, что район Кандон находится на самом настоящем отшибе города, куда добраться и откуда выбраться — целое приключение. Они попали в пробку, застряли на мосту и вынуждены были пройти остаток пути пешком, потому что водитель накрутил им ценник в три раза, а погода была хорошей для пеших прогулок. На минуту Феликс задумался о том, что Кандон-гу не по пути ни из одной точки города, но его сомнения развеялись: возможно, Хан тоже так любит общение, что готов сделать что угодно, лишь бы не коротать часы в одиночестве.       Никаких выводов Ёнбок делать не стал, ведь он не мог залезть Джисону в голову и разгадать его мотивы. Если Хан не заставлял Феликса покрываться красными пятнами стыда, с ним было очень легко, так что Ликс не стал ни о чем спрашивать намеренно. Они хорошо провели время, не затрагивая тем, которые Феликса ожидаемо могли задеть или расстроить — он сам старался обходить их стороной, и Джисон в кои-то веки его в этом поддержал.       К вечеру у Ликса заплетался язык, так много ему пришлось разговаривать, но он всё равно вернулся в Кандон-гу и поехал домой вместе с Чонином, хотя от Сондон-гу до района Кванджин и их общей квартиры было рукой подать. Он преодолел расстояние втрое большее, так что Йенни должен был быть ему признателен, ведь Феликс проделал такой большой путь ради него.       Чонин был тихим и уставшим и всю дорогу до дома молчал. Ёнбок понял, что Йенни не против его компании только тогда, когда он положил голову на его плечо и начал ныть, чтобы Феликс тащил его до дома на руках. Это заставляло Ликса гордиться — так приятно, что его подопечный доверял ему, даже если часто вёл себя, как капризный ребёнок.       Из-за него Феликс снова стал серьёзным, и юношеская лёгкость, которая царила в нём днём, испарилась. Привычные переживания, которыми заполнялась голова Феликса к ночи, вновь окружили его. Он снова думал о работе.       Вспомнилось, что ещё днём Хан сказал, что Банчан-хёна в здании Коммуны не было, а это вполне могло означать, что он всё ещё находился в Нанджидо. Это вызывало паранойю, будто что-то важное могло случиться за время, что Феликс был в неведении и наслаждался жизнью.       О, как Ликс мечтал, чтобы у него появились глаза на затылке. Ему было совестно, что его голова не могла быть занята работой каждый час в сутках, но это было физически невозможно. Если бы он думал о ней ещё больше, чем думал и так, его голова просто раскололась бы на куски.       Но ради Чонина Феликс отодвинул свои переживания на задний план, и постарался со временем превратить притворство в реальность. Так было каждый вечер до и каждый после, и Феликсу казалось, он разыгрывал перед своими друзьями вполне реалистичный спектакль безмятежности. Он не хотел делиться с ними проблемами, потому что его дела казались несущественными: он нервничал, потому что его нервы были не в порядке, а не потому что ситуация того стоила.       Однако к моменту, когда долгожданная телеграмма от Банчана пришла, успела минуть целая вечность.