What kind of man have I become?
All of the years I've spent in search of myself.
And I'm still in the dark,
'Cause I can't seem to find the light alone.
Сигарета не успела дотлеть до фильтра — крупная капля дождя затушила маленький огонек. Нил не сделал ни одной затяжки. Он нуждался не в никотине. Он нуждался в запахе едкого дыма, что спустя пять лет напоминал уже не о матери, а о человеке с дравитовыми глазами.
На свой третий год после событий в Балтиморе Нил Джостен забрел на гаражную распродажу в крошечном городке Нью-Хармони. Он проходил между домами, натянув широкий капюшон толстовки по самый нос, чтобы скрыть шрамы от ожогов, но глаза сами нашли среди кучи никому ненужного барахла заржавевший кулон с коричневым камнем. Тогда он еще не успел до конца осознать потерю Лисов, но глубокий цвет украшения заставил вспомнить о горячем шоколаде в кабинете Бетси Добсон, о новой сумке Элисон Рейнольдс и об Эндрю Миньярде. О поцелуях, после которых горели пламенем губы, о руках, исследовавших старые увечья на теле, о просьбе
остаться. У Нила подкосились колени: горячий шоколад
остыл, сумка больше
не была новой, а губы
перестали гореть. Он потерял все. Понимание этого было болезненнее, чем он ожидал. Если никогда ничего не имел — нечего терять, а если однажды обрел — потеря кажется острее ножа в спину.
Нил ощущал себя гораздо хуже.
— Дравит, — пожилая женщина, очевидно, продававшая кулон, была ниже. Она с легкостью заглянула в лицо и почему-то не ужаснулась, — Это тот же турмалин. Говорят, он способен лечить душевные раны. Мне подарил его муж на двадцать лет брака, — она горько улыбнулась. — Теперь мужа не стало. Может быть продам все, что напоминает о нем и начну жизнь с чистого листа, как думаете?
Нет, не начнете.
Нил хотел ответить ей, но слова так и не сорвались с языка. Он думал об Эндрю. О его глазах, так похожих на оттенок дравита. И о том, что на самом деле нельзя начать жизнь с чистого листа, когда старые страницы исписаны воспоминаниями, греющими душу до тех пор, пока не сожгут дотла.
Прошла одна тысяча восемьсот дней. Душа по-прежнему болела. Когда Стюарт убил Натана и насильно забрал племянника в Англию на лечение, он ясно дал понять — пора порвать со всем, что связывает с прошлым, иначе исцеление так и не придет.
Будто оно могло прийти.
Он забрал пульт от телевизора, чтобы не дать смотреть NEL Network — Нил не смог бы встать с кровати, пока мягкие ткани не приживутся к культе ноги, а доктора не разрешат протез. Тогда Нил стал ползти к кнопке на экране.
Стюарт пытался отключить спортивные каналы. Тогда Нил выкрал из кармана домработницы сенсорный телефон и научился подключаться к беспроводному интернету, чтобы
читать новости спорта.
Стюарт отправлял в комнату психотерапевта. Тогда Нил бросался во врача всем, что попадалось под руку.
Стюарт приносил книги, чтобы разнообразить будни. Он счел, что это помогает, когда его стали просить об определенной литературе: юриспруденция, практические задания по самолечению от депрессии и история, но позже сопоставил факты и обнаружил, что стартовый голкипер Лисов учится на юридическом факультете, в практических заданиях есть пустые страницы, отныне наполненные стратегиями игры с Воронами, а книга по истории была историей штата Массачусетс, куда переехал после университета тот самый голкипер.
Бессмысленная борьба.
Нил никогда не собирался отказываться от памяти о первом курсе, проведенном в Пальметто, а Стюарт перестал настаивать — он сам знал, насколько бывает тяжело оставить позади лучшие времена: до побега Мэри в США к Натану они были по-настоящему братом и сестрой, прогуливавшими элитную частную школу, тащившими в особняк бродячего щека и ругающимися за последний пончик — не то чтобы их родители не могли себе позволить купить еще, но иногда было весело выводить друг друга из себя. Стюарт не мог винить племянника в желании оставаться Нилом Джостеном — десятым номером, нападающим команды Лисов. И не мог винить его в желании вернуться в США, когда последний подчиненный Натана был мертв, союз с Ичиро заключен, а травмы зализаны.
В паспорте теперь было другое имя.
Лоуренс Джеймс Янг, родился шестого сентября тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Самый темный день — девятнадцатое января — заменило тридцать первое марта. Просыпаться утром тридцать первого марта было сложнее втройне, потому что это был день рождения единственной личности Нила, которая правда была личностью, а не пустым набором букв в поддельных документах. В голове неустанно крутились картинки той жизни, которая могла бы быть у него: Ники и Элисон, закатывающие вечеринку-сюрприз, Мэтт и Дэн, стискивающие в медвежьих, почти родительских, объятиях, недовольный Кевин, ворчащий о вреде сладкого торта, хмурый Аарон и апатичный Эндрю, резко меняющийся наедине. Эндрю не поздравил бы его словами, а просто прижал к бетонной поверхности крыши теплом тела и довел до исступления бесконечными поцелуями. Вместо этого Нил смотрел в потолок, стараясь закопать тоску и злость по украденной жизни.
И по собственному
обещанию остаться, которое не сдержал.
Абрам игнорирует холодные капли дождя на лице и неотрывно смотрит на рекламный баннер.
«Эндрю Миньярд выбирает Exites». Он усмехается, качая головой. Наверняка, съемки в рекламе самого популярного магазина-спонсора экси были идеей Кевина — еще бы Эндрю согласился в этом участвовать. Нил пытается себе представить, как Дэй начинает очередную лекцию о важности имиджа спортсмена и правильного способа подачи себя в медийной среде, а Миньярд смотрит абсолютно безэмоционально, чем еще сильнее выводит из себя их королеву драмы.
Безэмоционально — неправильно слово. Нил много раз видел безэмоционального Эндрю. На самом деле у того всегда отражались эмоции в глазах, проблема была в том, что почему-то никто другой не хотел их видеть. Нил знал взгляд взбудораженного Эндрю, возбужденного, заинтригованного, напряженного, расслабленного, раздраженного — какого угодно, но точно не такого, каким он отныне появлялся на фотографиях в сети.
Безрадостный — вот правильное слово.
— Надеюсь, ты забыл.
Джостен и надеется, и нет. Он неоднократно встречал заголовки в желтой прессе о, якобы, любовном интересе
звездного голкипера. Его личная жизнь активно обсуждалась из-за того, что на самом деле была тщательно скрыта. Парадокс. Ему приписывали отношения с Кевином Дэем — Нил так и видит отвращение на лице Эндрю, — Джеком, чью фамилию было сложно запомнить, однако он пришел к Лисам после
смерти Нила, а также с несколькими парнями. Среди них была и фотография в плохом качестве, сделанная журналистами в Райских сумерках около двух лет назад: Эндрю и Роланд смотрят друг на друга, а их руку на барной стойке расположились слишком близко. Нил не ставил под сомнение слова Эндрю о том, что между ним и Роландом все кончено, но, тем не менее, в груди обреченно билось сердце.
Это были не ревность и не зависть. Это была острая досада, разливающаяся вокруг костей ореолом несправедливости. Нил не считал, будто заслуживает бо́льшего, он ничем не был лучше других. Факт неудачного рождения в семье, работающей на мафию, оставил свой
след, а не сделал его кем-то особенным. Проблема была исключительно в том, что однажды он испытал на себе вкус нормальности, а сейчас был вырван и брошен обратно в пустоту. Обратно — туда, где его никто не ждет.
Нил закрывает глаза, не замечая, как рука сама собой тянется к постеру. Под ладонью холодная мокрая поверхность. Хочется коснуться
настоящего Эндрю, а не его изображения. Хочется снова оказаться с ним на одном поле и знать, что их команда всегда будет надежно защищена. Хочется засыпать и просыпаться рядом с ним. Хочется получить второй шанс на будущее без вкуса сожаления. Хочется улыбнуться искренне, а не с оттенком горечи. Хочется вернуться
домой.
На мысли о доме Нил отшатывается, сталкиваясь спиной с фонарным столбом.
Как сталкивался он со стеной во время поцелуев с Эндрю.
Дом. Дом на самом деле так
близко — в этом же городе, — но так запредельно
далеко. Думать о возвращении всерьез он не решится, пусть Веснински и мертвы — все до одного. Дядя спрашивал, связан ли переезд обратно в США с Лисами, и это был удар ниже пояса — Нил три года грезил об этом. Нил три года засыпал с образом Эндрю перед глазами. Нил три года лгал себе, что пути назад больше нет, и от одного вопроса вся правдоподобная иллюзия рухнула. Нил так, блядь, сильно хотел
домой. Он летел навстречу
дому, как мотылек навстречу свету. Запоздало следовал по местам, где был его
дом: в Атланту на игру с командой Динго, в Сиэтл на игру с Косатками, в Индианаполис на игру с Канарейками — он отклонился от маршрута только, чтобы выдохнуть в Нью-Хармони, а затем вновь помчался к
дому.
К дому, дому, дому.
К Эндрю.
Не было никаких гарантий, что Эндрю помнит его. Более того, не было никаких гарантий, что он не обратился к темной ненависти и не грезил об убийстве Джостена собственными руками.
Решение наконец собрать всю волю в кулак и прийти лично на матч команды Эндрю в Палмдейл Нил списывает на счет
девушки. Простой незнакомки, — по сути, никого, — которая зажгла в нем погасший уголек надежды полгода назад в пустыне — там, куда он добрался автостопом и еще прошел пару миль на своих
полутора, чтобы отравить себе душу. Эндрю ведь называл его мучеником? Как же он был, блядь, прав. Джостен поступил глупо и даже странно — ни один нормальный человек не решится осесть в пустом доме в заброшенном городе Калико, а он решился.
Решение — все сводилось к решениям. Решению не бросить все после того, как лучшие врачи не смогли спасти наполовину оторванную часть ноги и ампутировали до колена. Решению чуть меньше бежать, двинувшись навстречу потере и пересечь ради
ничего и всего океан. Решению прятать изуродованное ожогами лицо, оттянутую кожу под едва видящим правым глазом. Решению никогда не смотреть в зеркало, чтобы не запоминать — ни одного шрама на груди больше не видно, ведь все перекрывает один гигантский, похожий на узоры по магме. Решению забыть о краске для волос и позволить рыжим корнями отрасти. Решению бросить цветные линзы на землю Матери всех дорог, наплевав на загрязнение природы. Решению осесть на неделю в мотеле в Холбруке и заговорить со случайным дальнобойщиком, который скажет, что нашел все ответы в Мохаве. Решению отправиться туда на попутках и не видеть ни души в течение месяца. Решению ночевать в палатке рядом с тем местом, что ответило постороннему на вопросы.
Решению позволить спросить самого себя:
а что, если?..
В мае, шесть месяцев назад, Нил выбрался из палатки под покровом ночи и долго не мог смотреть в сторону телефонной будки. Было проще дышать холодным пустынным ветром, держать дрожащей рукой сигарету той же марки, что курил Эндрю, и бояться зажечь.
— Позвони сюда, — дальнобойщик, пожилой мужчина с густой бородой и усталым милосердными взглядом, небрежно написал за недели до этого набор цифр на чеке и всунул в верхний открытый карман потрепанной джинсовой куртки Нила, — Вряд ли тебе сразу ответят. Ты просто звони и все, — хриплый не то пропитый, не то прокуренный голос отчего-то внушал утерянное доверие. — А еще лучше: найди
это место.
— Какое место?
— Место, которому принадлежит номер.
Нил и подавно не планировал ничего проверять. Его бега позади. Он просто скитается по стране, иногда звоня Стюарту, чтобы отчитаться — жив, здоров, не ранен, не убит, просто по-прежнему потерян: таким был их уговор, когда племянник отказался жить в загородном поместье и спать на роскошной кровати. Однако довольно сложно оставить старые привычки — даже безобидный старик может оказаться врагом, а данный им номер — ловушкой.
Ловушкой, на которую Нил повелся и удивился, что она оказалась просто никому ненужной точкой в пустыне Мохаве, а парень одиноким странником в пустыне.
— А, когда
туда позвонят, ответь.
«Туда» — было брошенной, всем миром забытой, телефонной будкой у такой же забытой миром трассы.
Джостен, спустя несколько дней в палатке у будки, попробовал набрать указанный номер и зазвонил телефон внутри. Еще спустя три дня телефон проснулся снова, но к этому Нил уже не был причастен. Он не ответил. Звонки повторились три раза за десять дней, а потом прекратились. Девять дней царила тишина, нарушаемая лишь звуками пустыни и движением камней по земле. В какой-то степени путешествие в Мохаве напоминало паломничество. Сядь Нил в позу лотоса, стал бы блуждающим йогом, который в поисках смысла: тоже слушал, тоже учился слышать и тоже много думал, не разговаривая ни с кем.
Он смотрел на звезды, не скрытые облаками и не приглушенные огнями больших городов, находил линии и вспоминал, было ли небо таким в Пальметто. Это оказалось трудной задачей — небо никогда не имело смысла, когда на его фоне находился Эндрю. Если Нил подпаливал сигарету и наблюдал за дымом, воспоминания становились ярче. Иногда ему казалось, будто Эндрю взаправду рядом — лежит в считанных сантиметрах и называет Джостена глупым, идиотом, кроликом. Тогда оставалось просто улыбнуться, насколько позволяли остатки мышц правой щеки. Натяжение кожи все еще оставалось неприятным. А во время дождя, Нил мог представить, что Эндрю предлагает ему прекратить строить из себя мученика и выпить обезболивающее — в те дни ампутированная нога особенно сильно ныла и особенно сильно мысли давили на мозг.
Попробуй теперь сбежать, Натаниэль.
Голос Лолы заставлял в ужасе просыпаться и панически хвататься за вещи. Она произносила эту фразу несколько раз за время пыток, но лишь после второго удара затупленным топором Мясника по раздробленному колену стало ясно, насколько она права — нога висела на одних сухожилиях. Поразительно, что Нил успел подумать — теперь он потерял экси окончательно. До боли смешно. Будто он потерял только это. Будто у него что-то еще могло остаться.
Нил задыхался, клал себе руку на затылок, надеялся успокоиться, умирить тревогу. У него не получалось. Получилось лишь замереть, когда телефон вновь очнулся и подал признаки жизни. Звонил не сотовый.
Звонила одинокая телефонная будка в Мохаве.
На этот раз Нил ответил.
— …а ты смеялась, — звонящий, похоже, уже некоторое время говорил с кем-то, прилов трубку к уху. Нил не решился перебивать женский голос,
— Хочу вновь услышать твой смех. Ты знаешь ведь, что я скучаю, Люси? — а потом незнакомка на другом конце тяжело вздохнула и всхлипнула.
— Кто такая Люси?
Нил не понял, почему заговорил. Он не был уверен, что не встрял каким-то образом в чужой разговор. Может быть дальнобойщик получил от будки ответы, просто подслушивая? Такое вообще бывает?
— Кто это?
— А ты кто?
— Я звоню в таксофон. Там никого не должно быть.
— Очевидно, кто-то есть.
— И давно ты слушаешь?
— Несколько секунд. Кто еще есть на линии?
— Только я и, видимо, ты.
— А Люси?
Девушка на мгновение замолчала.
— Не твоего ума дело. Повесь, блядь, трубку.
Джостен послушался. И через минуту ответил на повторный звонок, не сильно мешкая.
— Ты снова здесь?
— А ты снова звонишь.
— Зачем ты вообще отвечаешь?
— Зачем ты звонишь?
— Хорошо, будь добр — положи трубку и не отвечай больше.
— И ты продолжишь набирать?
— Да, а ты не должен отвечать.
— Тогда ты будешь мешать мне спать.
— Ты спишь около… Таксофона? Серьезно, кто ты и что там делаешь? Что ты забыл в сранной пустыне посреди ночи?
Нил пожал плечами, забыв, что собеседница его не видит и облокотился спиной на стеклянную дверь.
— Полагаю, дело в дальнобойщике, который сказал, будто я найду ответы на вопросы в месте, к которому привязан номер. По этому номеру звонишь ты. Зачем?
Молчание. Но гудков, свидетельствующих об оборванной связи, нет. Значит, девушка на линии. Нил не собирался вытягивать из нее слова. Сам разговор в мыслях, где даже плохие идеи могут звучать не так плохо, ощущался диким.
— Позволь уточнить: ты ночуешь около таксофона, к которому тебя отправил какой-то мужик, и этот таксофон находится посреди ничего?
— Да?
— Чувак, это стрёмно.
— Ты звонишь в таксофон, который находится посреди ничего. Кто должен был ответить, по-твоему?
Незнакомка вновь вздохнула.
— Никто. Я звонила больше недели назад сюда.
— Это все еще не объясняет зачем.
— Правда за правду?
Джостен вздрогнул от такого знакомого вопроса.
— Я узнала об этом номере от коллеги Дьюса. Он сказал, что в пустыне Мохаве есть старая заброшенная будка, которую забыли отключить и в нее можно позвонить. Моя… Моя близкая подруга умерла, а я не успела с ней попрощаться. Я звоню сюда уже несколько месяцев и представляю, будто она отвечает и слушает.
— Не похоже на здоровый механизм преодоления.
— Сказал человек, который посчитал, что будка откроет ему тайны мира.
Он усмехнулся.
— Я не хочу знать тайны мира.
— Но ты все равно приехал на край света ради чего-то.
— Это не край света.
— Если продолжишь бесить, я сброшу, и ты не сможешь перезвонить.
Нил сжал трубку в руке сильнее. В будке горел блеклый желтый свет старой лампочки. О стекло бились мотыльки. Он впервые за долгое время почувствовал, как не хочет остаться один, как хочет продолжить разговаривать и разговаривать просто с… Кем-то. Он не знал эту девушку, не знал Люси. Он вообще ничего не знал о человеке по ту сторону, и ему нечего было терять.
Он устал.
— Не знаю, зачем я здесь. Мне негде больше быть.
— Тебя никто не ждет?
— Когда-то ждал, думаю. Или ждал от меня правды. Но не сейчас.
— Так тебе сказали?
— Нет. Это очевидно.
— Очевидно, что Земля круглая, а у Джин Тирни была конченная поклонница, но не твое мнение.
Нил не имел ни малейшего понятия о Джин Тирни, поэтому опирался на замечание про Землю. Незнакомка была права, но вряд ли сказала бы то же самое, знай о контексте.
— Мне пришлось нарушить обещание остаться не по своей воле. Я ушел, чтобы защитить дорогих мне людей. Дорогого мне человека.
— И ты хочешь вернуться?
— Нет.
Да.
— Но тот или та, о ком ты говоришь, живы?
— Да.
— И тебе все еще нужно оставаться подальше от них?
— Это не совсем…
— …Постой, чувак. Когда-то ты пообещал некому человеку остаться рядом, потом тебе пришлось уйти, теперь ты можешь вернуться и все равно тратишь время на скитания по пустыне и ночевку около заброшенной будки, как бродяга? Ты в курсе, что ты полный идиот?
— Да, — Нил рассмеялся. — Он так говорил.
— Ух ты, так значит речь идет о нем, а не о ней.
— Я не…
— …Мне все равно, какого пола тот человек и какой ты ориентации. Люси была моей девушкой вообще-то, но люди все равно любят шушукаться, верно? А тебе чертовски сильно повезло.
— В чем?
— Твой человек жив.
Правда обожгла сильнее, чем огонь, который обрушила несколько лет назад Лола. Джостен говорил сейчас по телефону с незнакомкой, которая довольно часто звонит в никуда и представляет, будто так общается с умершим партнером.
Умершим. Она больше не услышит ее голос. Для нее все действительно потеряно, а Эндрю все еще где-то там — здоров, играет в экси и
дышит.
— Тебе, определенно, пора перестать намеренно разыгрывать неудачные карты.
— Я не вернусь.
— Для этого есть причина? Нормальная причина, а не причина уровня игры в жертву.
Он обманул. Он намеренно ушел. Он заставил Эндрю отказаться защищать его. Он заставил Эндрю думать, будто он мертв, когда на деле был жив. Из-за него случилась потасовка в Балтиморе. Из-за него Лисы ушли с синяками. Из-за него Вороны выиграли чемпионат, а Кевин остался в тени Рико. Нил не оправдал надежд.
— Он не захочет меня видеть.
— Молодец, продолжай решать за других.
Как он может вернуться, натворив столько дел? С какими словами? С какими целями? Он был для Эндрю ничем. Кто сказал, что три года спустя что-то изменилось? Кто сказал, что Эндрю захочет увидеть на своем пороге инвалида с протезом? Человека, не похожего на человека из-за увечий?
— Я калека. Ему явно не стоит видеть меня в таком виде.
— Ты выглядишь, как тот инопланетянин из видео Рэя Сантилли?
— Я не понимаю тебя, но не выгляжу, как инопланетянин.
— Тогда не похоже на проблему. Хотя, может быть, у твоего дружка фетиш на инопланетян. Я не осуждаю.
— Я не в лучшем состоянии.
— Наша планета не в лучшем состоянии, но мы все еще на ней живем.
— Ты не видишь меня.
Она — где-то там. Где-то в стране. Она не видит, что с его лицом. Что он едва ходит. Что остаток ноги — это просто обрубок с омерзительными шрамами. Что тело наполовину сожженная древесина. Что люди смотрят и не скрывают округлившиеся глаза. Что…
— Эй, незнакомец.
Нил вздрогнул, забыв о звонке.
— Я здесь.
— А должен быть там, где твой человек.
Где дом.
* * *
Толпа поклонников с трудом вывалилась волной цунами со стадиона еще час назад. Нил продолжал стоять на парковке для сотрудников и нервно курить четвертую сигарету подряд.
Кроссовок на протезе мотыляется из стороны в сторону. Стоило затянуть шнурки, когда была возможность, но он этого не сделал. Глупые мысли окружали. Дождь нещадно бил по лицу. Теперь темное небо затянуто облаками. Ливень прошел стороной, оставив после себя глубокие лужи и мокрый асфальт. А Нил… Нил по-прежнему не может дышать. За полгода с момента, как он поговорил с неизвестной девушкой в Мохаве, он успел сотни раз приблизиться к стадионам, где у Эндрю были игры и сотню раз уйти, только увидев т
у самую машину. Сегодня что-то изменилось. Сегодня он не скрылся.
Металлическая дверь громко заскрипела. Единственный, кто еще не уехал после игры — Эндрю. Его Maserati стоит на парковке, покрытая каплями.
Одинокая. Нил хочет сбежать. Он видит светлые волосы, видит фигуру в кожаной куртке, видит тяжелые ботинки, держится изо всех сил за преграду в виде забора и не дышит. Он принял решение еще тогда: не давать о себе знать, не звать и не кричать. Просто стоять. Если они должны встретиться — они встрется. Если нет…
Лицо Эндрю не прочитать во мраке, но движения такие скованные, какими стали после инсценированной смерти Нила. Он отключает сигнализацию, садится за водительское место и сердце Джостена замирает. Здоровая нога немеет. Еще немного и подкосится — тогда один протез не спасет. Мир рушится по кусочкам и разлетается. Разговор в Мохаве звенит в ушах на повторе.
«Ты должен быть там, где твой человек» — так глупо.
Когда Нил почти отпускает прутья, он слышит, что дверь открывается вновь. Эндрю выходит из салона на воздух и прикуривает сигарету, глядя в упор на забор.
На Нила. Только сейчас тот понимает, что его выдал огонек от такой же сигареты. И такой же дым.
Эндрю здесь.
И Эндрю его
видит.
