И в день молитвы будешь услышан

На Небесах повелось: боги не ходят в свои храмы просто так. Младший служащий какого-нибудь дворца добавил бы, что по пальцам можно пересчитать тех, кто этим занимается, и вообще, многоуважаемые господа почти собрались, на повестке дня очередное обсуждение чего-то крайне важного, поторопитесь! У этого храма не было даже простой бамбуковой оградки. Нетоптанная трава в дворике росла ровнехонько. Му Цин покачал головой и быстрым шагом пересек два-три чжаня, отделяющих от двери, на удивление почти не покосившейся от непогоды и времени. Облупленная краска прилипла к ладоням, но он даже не подумал отряхнуть их. Полумрак был плотным, вязким, пах мышами и спревшей соломой. Совсем не чувствовалось духа благовоний или подгнивших фруктов, которые обычно оставляют путешественники в качестве подношения, если приходится заночевать в маленьком кособоком храме. Оно и неудивительно — спрятанный в густой роще, обнимаемый спокойствием, который приносил теплый восточный ветер, выцветшими стенами храм не выделялся. Когда-то рядом проходила дорога, но века увели ее в сторону от рощи, а поток посетителей, без этого худой, иссох, подобно ручью в засушливый год. Му Цин знал: в ногах изящной статуи есть подушечка для ног. Знал. И стоял, скрестив руки на груди. Он ненадолго тут, нет. Несколько минут в этом старом заброшенном храме, который и храмом-то назвать язык не повернется, — этого хватит, больше ничего не нужно, вот уже сейчас можно уйти, распрямить плечи, расправить складки… Он выуживает подушечку и чихает из-за пыли. Серые рваные облачка оседают на стершиеся доски пола, на одежды. Му Цин морщится и слегка встряхивает тяжелый подол. Ткань шуршит — других звуков в маленьком храме нет. Ритуал был: зажечь светильники, разместиться у ног статуи, сделать подношения, сложить руки в молитве. И ни слова не проронить, замереть в потайной тиши, за пылью воспоминаний следовать. Твердые горькие косточки вишен ссыпать мерными камнями в недра памяти. Темная, отогревшаяся на солнце кожица лопается под пальцами. Руки багровые. Позже так будет засыхать кровь, и никто не назовет количество убитых. Да и какой прок богам считать мертвых? Когда ты обманчиво вечен, мелочи ничего не значат. Века убавляют ценность произошедшего, воспоминания свиваются в тугую нить. Или плеть: отходить ею собственные бока и плечи. Помогает ли это? Губы кривятся: нет таких богов, которые бы ответили, а если бы и были, то… Старые лампы чадят. Под их тусклым светом Му Цин долго катает вишневые косточки тонкими пальцами и, наконец, собирает со стола. Пустые латунные миски для подношений ловят в отражении залу, тени и блики накладываются друг на друга, и уже видно не одно, а два лица: как будто есть блеклое, свое — с впалыми щеками, с привычным изломом бровей и внимательным взглядом — и то, другое, демоническая маска, неровные тени. А может истинно второе? Гнилой плод вместо души; вот и обходят стороной. Но все же… Его забыли. Напрочь. Есть семь тысяч храмов, верующие запускают ежегодно драгоценные фонари, тратятся на них; все есть, все не то. Отсутствие информации о Наследном Принце оставляло свободу мыслей: он мог обустроиться в бытии смертным (Му Цин как никто другой знал: принц всегда остается принцем, даже если его королевства и в помине нет, быт отталкивает проблемы), а мог и вернуться к самосовершенствованию, что означало бы рано или поздно его вознесение. Оставалось ждать и тщательно это скрывать. А теперь вот. Принц снова на Небесах, как всегда вежлив и обходителен, неловок неловкостью сильного, светел. Свят. Для Му Цина опять не нашлось места. Человек, который видел больше других, ослеп. Еще один мост к прошлому, на этот раз самый крепкий, сгорел. Для богов не такая уж и большая потеря, если подумать, но… Генерал Сюанчжэнь искренне приветствовал Принца тогда. По этикету восьмисотлетней давности. По, демоны раздери, правилам Сянь Лэ. И этого оказалось мало для того, чтоб разворошить воспоминания. Фэн Синь зацепился, остался как кто-то важный, что не мудрено: любой предпочтет хранить память о преданном друге, а не о предавшем. Годы песком скрипят под ногами. Вымести бы их; Му Цин одергивает себя, трет большим пальцем запястье. Дурацкая привычка. Злиться можно только на себя. И — он все еще в старом храме, а день давно идет на убыль: закатные лучи пробились через оконную рвань и легли черепками пятен на пол, затерялись в густой пыли. Подумать только: через каких-нибудь сто лет от уродливой постройки не останется даже остова, крыша прохудится и рухнет, стены сточат термиты, а статуя завалится набок. Может быть, отломятся голова и руки, а мох и лозы скроют остатки человеческого. Может быть. Это была своего рода игра, детская забава — возвращаться в храм. Каждый раз, прежде чем выйти на опушку, Му Цин подолгу стоял за деревьями. Ничего богу не будет, если исчезнет одна оставленная всеми святыня, есть еще семь тысяч роскошных храмов, где золото и красное дерево, звон колокольчиков, громкие просьбы, цветы… А маленький храм был — и Му Цин приходил к прошлому, к себе приходил. И не хотел уходить. Храм пустеет, когда восходит щербатый месяц; от него будто рвали куски железными клещами, да так и бросили, не доведя дело до конца. И вот теперь что-то надо делать с оставшейся частью. Боги не властны даже над собою, но люди так просто отдали им свои желания в руки. Не смешно ли? Это всегда удивляло, особенно того, кто всем имеющимся обязан только себе. Му Цин смотрит наверх, пока не затекает шея. Видно звезды. Тот, кто погас, будет ярко светить. Так говорил какой-то мудрец – имя его стряхнули в пепел века. Уходит все: тепло материнских рук, вишневая весна, радость труда. Остаются мозоли. Надо только не дать себе споткнуться, неловко взмахнув руками, рухнуть, прямо туда, откуда начинал; а все идет к этому, кажется: третье вознесение Принца стало тому подтверждением. Поэтому – гордо. Поэтому – вперед, в небо и по нему. Поэтому… один. Нет же, не одиночество, а осознанный выбор. Нет, не больно, все в порядке. Сердце человека бьется под божественными доспехами, печаль весом в тысячу цзиней; темная, въедливая печаль на плечах. Забавно: звезды светят одинаково, без разницы – с Небес или с земли смотришь. Он тянет руку наверх. Никто не подаст своей в ответ, ожидаемо. Ритуал. Встреча с такими же единичными, во всем единичными и – в отличии от Яшмового Генерала – светлыми. Они могут однажды протянуть тонкие пальцы навстречу друг другу и стать созвездиями. Или нет такой легенды? С другой стороны, не всем звездам чертить белесые шрамы на небесной черни – есть и те, кто в стороне. Как и он. Но они светят. Не хуже других. Не стоит больше приходить в этот храм: всякая чушь в голову лезет. Кому расскажи, не поверят. Неужели Генерал Сюанчжэнь настолько сентиментален? Неужели он готов жечь благовония…

***

Ароматные нити дыма стремились к потолку, к общему душному облаку. Фэн Синь был рад. Очень-очень рад. Ну еще бы! Его Высочество наследный принц Сяньлэ на небесах! На не-бе-сах. Ничуть не изменившийся. Да, дворца нет по милости удачи Его Высочества, но к демонам дворец! Фэн Синь никогда не видел в нем дом: роскошный, блестящий, как и тысячи других, он напрочь был лишен индивидуальности и тепла. Да и не стоит так волноваться из-за рухнувшего здания тому, кто предпочитает мир смертных высокомерным небесам. По обыкновению показалось, что в происшествии виноват этот… Му Цин, поэтому нужно было начистить ему рожу, но теперь даже злиться не хочется. В честь Се Ляня можно сломать хоть все дворцы. Но лучше — зажечь благовония. Что, собственно, Фэн Синь и делал. Не подошел бы абы какой храм в провинции. Только представилось: развалюха где-нибудь у проселочной дороги; краска на двери облупилась, в самом храме пахнет мышами и подгнившими фруктами, которые бедняки приносят на алтарь; статуя вылеплена местным умельцем… хотя есть одна изящная; до сих пор не верится, что бывает так, но, наверное, скульптор искренне верил в того, кому она посвещалась? Короче говоря, храм, в котором Фэн Синь собирался воскурить благовония, должен был быть самым лучшим. Такой нашелся. Уже ворота небесных стражей сообщали о богатом убранстве: четыре великих защитника были на редкость массивны. Интересно, зачем их было делать такими? Красного и желтого было достаточно, яркими пятнами росписи стен вспыхивали, когда фонари раскачивались, коленопреклоненный народ заполонил зал. Хотелось сесть поближе к статуе, но пораскинув мозгами, Фэн Синь решил, что лучше всего выбрать укромный угол, где никто не помешает. Все равно он ненадолго. Подушечка под коленями даже не скользила, как это обычно бывает — чувствовалась забота о тех, кто пришел помолиться. А чего, собственно, просить? Сейчас все хорошо. Последователи измеряются тысячами, помощники трудятся исправно, сила при нем. Настоящее безоблачно, хотя… Его Величество точно оживит Небеса. Расспросить бы его как жил, где был и почему так долго не возносился, в поклоне выразить уважение и то, что копилось годами. Сложные были времена, жуткие, раскол произошел слишком быстро. Ничего не вышло сделать и от этого до сих пор тошно. Фэн Синю, как телохранителю, стоило предвидеть такое развитие событий. Клялся оберегать от стрел, мечей и яда, но не уберег от позора и страданий. Му Цин и то лучше справлялся со своими обязанностями: еда, пусть и скудная, была всегда; в каморках, где приходилось ютиться, прибрано. Одежда чистая. Вспоминается, как сам ворчал, оставшись с Его Высочеством наедине, мол, зачем добавлять всякие ароматные травки в воду, они не наложницы в императорском дворце. Се Лянь моргал часто-часто, потом менял тему. Дворца не было, как и наложниц. Ничего не было. Потом не стало «их». Перед тем, как уйти, Фэн Синь просидел на тонкой циновке четыре часа без движения. Сколько тогда мыслей было в голове, не сосчитать. Выделялась одна: «Так нельзя». Но «так» — это как? Уйти как Му Цин, нарушив клятву? Уйти от того, в ком разочаровался? Нельзя поступиться принципами? Оказалось: можно. Фэн Синь вспоминает об ароматических палочках только под утро. Три штуки, три струйки дыма, три пожелания. Теперь можно вернуться. Они сталкиваются у парадных ворот: Му Цин и Фэн Синь. Не заговаривают, не складывают руки в приветственном жесте, просто идут нога в ногу по спящим Небесам, разделяя одну на двоих тайну. — Твоя молитва, — не выдерживает Му Цин, — я услышал. Солнечные лучи врываются в мир, режут мягкую плоть облаков. Надежда и уверенность в новом дне. — И я твою. Восьмисот лет хватило на то, чтоб научиться понимать друг друга.