На краю

1

По-дурацки получилось. Перепили, зацепились, расквасили друг другу морды. Труп. Андрей тяжело дышал, глядя на безвольное тело. Кулак, разделивший его жизнь на «до» и «после», все еще поднят. На костяшках ошметки крови. Своей, не этого, который не реагирует на тормошения и зовы. Князь губы облизывает, медленно обрабатывая информацию. Ударил. Оппонент пьяно качнулся назад, потерял равновесие и грохнулся на пол. Перед этим башкой приложился о край тумбочки. Не двигается. Не дышит. Не дышит. — Виском, — доносится до Андрея гомон голосов, — помер сразу… я ебу, че делать?.. Князя надо отмазать… в смысле, нахуя? он же не специально… какое, в жопу, непредумышленное?.. хочешь музыканта в тюрячку загнать?.. да, блять, особенный, Гошка сам виноват!.. скажем, нажрался, наебнулся с пьяну… че стоите? видите этого отмывать!.. пиздец… слышь, прапорщика зови! Солдатики суетились, бегали туда-сюда, кто-то Дюху грубо толкнул в спину, вырывая из оцепенения. — Он?.. — Князев глотает слова, переводя взор с мертвеца на расплывающиеся лица. — Того?.. — Завали думать, иди, — буркнули сбоку. Тяжелая рука схватила под локоть, тащя прочь из казармы. На улице снежно, тихо. Редкие огоньки с КПП мелькают светлячками. Его силком ведут аж четверо, унимая крик, рвущийся из глотки. Зажали рот, шикали, волоком тянули. В баню впихнули, под холодный душ отправляя. Андрей рвался, хрипел нечленораздельно, дрожа под гнетом ледяных капель. С него смыли кровь, подержали еще немного, отрезвляя. — Эй, на меня, бля, смотри! — орет размытое пятно, насильно к себе обращая. — Гошка споткнулся, сам упал, понял? Понял?! Сам! Ты же не хочешь из одной невольной в другую? Там разговоры иные, не отмахаешься, нагнут и будешь сучкой ходить! Князь мотает головой, обмякает. Он убил человека. Человек мертв. Из-за него. Был и вот нет его. У него семья ведь есть, родители, тети, дяди… Жена. Сын. Сын годовалый. Андрей разрывается новой порцией воя, не обращая внимания на хлесткие удары по щекам. Люди над ним матеряться, снова под град морозный пихают. Дальше пропасть. Разбирательства, опросы. Едва походящий на себя Князев бормочет то, что вталдычили. Внутри пусто. Неважно. Его выгородили. Он солгал. Пожалел в ту же секунду. Неправильно. Виновен он. Жизнь загубил. Личность у мира отнял. Ему твердили — случайность. Андрей был уверен — убийца.

2

Князь, дернувшись, проснулся. Потолок белый, с линиями желтых подтеков. Шумит ливень через форточку распахнутую. Влажно в доме, тягостно. Парень садится, растирает лицо. Гроза поет, кокетливо молниями поигрывая. Тюль бесится. Рассвет только подбирается, осторожно малюя на небе серо-голубым. Андрей смотрит на настенные часы, чуть прищурившись. Пять сорок шесть. Полтора часа сна тоже сон. Парень выворачивает себя с кровати, плетется в ванную. В неверном цвете сепии бледность незаметна, а вот радуга темени под глазами чернее обычного. Андрей берет себя за подбородок, поворачивает в разные стороны. Скулы заострились. При дыхании слышно как ребра тянут кожу. Князев опирается о раковину, хмурится, отгоняя наваждение за спиной. — Хуево, да? — басом. — Мог бы представить, да дохлый. Андрей рывком ополаскивается, тря глаза. Его тут нет. Он гниет в гробу в Казани. — Ты не заморачивайся, с кем не бывает, — плечи в униформе приподнимаются и опускаются. — И чего изводишься? Стечение обстоятельств же. Князь вытирается, бросает полотенце, выходит из ванной, все так же игнорируя призрака. — А стихи все не идут, ага? — фантом возникает перед столом, со смешком оглядывая перечеркнутые строки в нескольких тетрадях. — Я б свихнулся, реально. Где же одежда?.. Разбросана в разных углах. Воняет. Надо что-то другое найти. — Ребята на взводе, — говорит мертвый, прислонившись поясницей к столу. — Текстовик не выдает текста, эка шутка! Зачем ты им нужен такой? Играешь с горем пополам, поешь средне, а когда кончатся наработки рисунков, что тогда? Эх, Князь, сдаешь позиции. — Заткнись! — Андрей не выдерживает. Призрак не просвечивается, не окутан вуалью. Он настоящий, как живой. Смотрит на него, посмеиваясь. Сейчас руки скрестит на груди, насупится и произнесет: — Неприлично говорить такое тому, кого убил. Князев сглатывает, тупит взгляд мимо, где рдеет солнце на горизонте. Косоебит знатно. Гошка не уходит. Он никогда не уходит. Разве что не кошмарит во сне. Странно. Андрей думал, будут сны. Вместо этого мрак и ужас преследуют его повседневно. А снов нет. Иногда память выебывается, как сегодня, до мельчайших деталей воспроизводя долбанное семнадцатое декабря. — Чем займемся? Может, про смерть нарисуешь? — говорит Гошка. — У тебя в этом опыт есть. Практический. Андрей давится чем-то ноющим в груди, садится на кровать и сжимает руки в замок за шеей. Пиздец. Сколько прошло? Почти год. Сентябрь отгремит, в октябре у группы выступление намечается, в ноябре будет херня какая-то, декабрь придет и Андрейка все. Нельзя так. Он человека убил, а на свободе ходит, будто можно. Сдаться уже не получится — ребят из роты подставит. Они ж его покрыли, им с ним в тюрьму не надо. Они добрые. Гошка тоже добрым был. Хуйню нес, вспыхивал с полоборота, но тут же извинялся. Смерть его зафиксирована была в протоколе как «несчастный случай». По сути, случай действительно несчастный, если бы еще не переменная в виде князевского кулака. Причиной смерти надо было указать: невменяемый рифмоплет. Не, алкоголем половину вины крыть не надо, лучше: художник-пидорас. Да какой, к хуям, художник, так, рисовалка среднестатистическая. Гошка прав, материал выдавать не будет — погонят его взашей. Кому он нужен, потерявший музу убийца? Убийца.

3

— Херня, Дюх, че такое? Ебанину опять принес, — цыкает Миха, разглядывая смазанные чернила на листах. — Ты после армейки сдулся. — Во-о, ща будет, — улыбается Гошка, опираясь на спинку дивана за Горшком. — Давай уже, эт самое, взбодрись, — говорит Миша, глядя исподлобья. — Да ебанный в рот, — закатывает глаза Гошка, недовольно выпрямляясь. — Когда терпилой стал-то? — Это, мож, случилось че? — Горшок непривычно трезв и участлив. — Давно хотел, ну, обсудить. — Че обсудить? — бормочет Князь, стараясь не смотреть на то, как на призрачном виске вырисовывается пятно крови. — Нормально все. — Да не, не пизди, видно же, — перечит Миха, локти упираются в колени. — Ты у меня… заначки, короче, подчищаешь. Я видел, как ты после выступления вкинулся. Ах, видно ему. Заметил, что наркота любимая пропадает, забеспокоился. А то, что Андрей иссохся, превратившись в пародию на человека — нет. Что не смеется больше, выплевывает из себя улыбки, сливается с тусовок, не гримасничает, беседы вяло поддерживает, серый от недосыпа — нет. Наркотики спиздил — беда! — Тебе ж не понравилось, ну, тогда, когда мы… щас то че? Удивительно, блять. Пристрастие друга к веществах в принципе стало новостью, неприятной, так сказать. Мало Князю было происшествия в армии, так после дембеля еще один ком свалился. Попробовал он еще до всего этого, Горшок свято клялся, что не сидит, так, балуется. Теперь же ныкается, своими именами не называет вещи, да для всех итак все ясно. Спасибо, что не лжет в лицо. Андрею в тот раз не вкатило. Приход был крышесносный, но вот отходняк выбил из колеи. Соображал туго, думал, что вот так проебать жизнь не охота. А после Гошки как-то… Миха умный парень, только Князев его знает хорошо, потому без проблем нашел заначку. Проверить хотел, поможет или нет. Помогло. Призрак исчез. Отпустило даже. Пиздастрадания увяли, радость вернулась. Всеобъемлющая такая, мировая. Он осознанно сделал шаг на липкую, смрадную и измазанную говном дорожку. Лишь бы не хуесосило. Лишь бы не видеть обвиняющие карие глаза. Лишь бы не слушать причитания, как там сынок без отца справляется. Как женушка справляется. Как родители оплакивают. Андрей помнит, как оцепенел, когда за телом приехали. Женщина и мужчина, с мудрой сединой в волосах, спокойные, рассудительные. Будто не за мертвым сыном прибыли, а за мешком картошки. На соболезнования кивали, стойкие, как Пизанская башня. Князя такой лютый страх охватил. Ему чудилось, что они знали. Знали, что сын не сам наебнулся. Знали, что он виноват. Знали, кто тут убийца. Через пару дней выяснилось, что отца Гошки микроинсульт хватил. Выкарабкался, путать слова немного стал, но в целом нормально. Андрей стоял тогда дневальным, думая, как не сойти с ума за сутки. Один удар и множество судеб похерено. Князь выныривает из мыслей, понимая, что Миша ответа ждет. Терпеливый, сука. — Возмещу, Мих, не переживай, — бросает Андрей, разворачиваясь. — Да я ж не о том, Князь! Дюх! — Горшок безуспешно кличет друга, но догнать не пытается. Стыдно как-то. Одинакового за Андрея волнуется и за свои припасы. Наверное, надо притормозить. Мысль скверная бесоебится на краю сознания. Похерить легко он может все, если не прекратит вмазываться. Дюха, вон, смурной весь, уже пару месяцев как вернулся, а когда будто и не вернулся. Миха решает завязать, загибаясь от ломки, приостанавливая деятельность группы на неделю. Особой проблемы в этом нет, так как Князь все еще ничего нового не предложил. Он, как выпытал Горшенев, на время михиной реабилитации пропал куда-то. Если появлялся, дай вселенная, хотя бы два слова связать мог. Набуханный, с дисками-зрачками, вроде что-то дельное приволок. Миша почитал, посмотрел. Да, дельное. Встрепенулся дух, возрадовался. Княже, похоже, в себя пришел. А потом увидел его. Не пришел. Кто-то другой пришел. Резкий, колкий, без того солнцеликого образа, что освещал когда-то человека. Этот Андрей летит в пропасть быстрее, чем Мишка, не скрывает этого, и заказывает одиночный номер в гостиницах, хотя раньше — так дешевле — делил его либо с Горшком, либо с Балу. Худющий, бледный, в драки лезет, подставляется. Крадет михину идею «нахуй старость». Страшно стало. Человек разрушается, а он ничего не может. Сорвался.

4

Князь перескакивает через ступеньки, несется на крышу, запрещает себе думать. Дождь шпарит будь здоров, отрезвляет, напоминает морозностью о прошлом. Гошка рядом хохочет, орет посмотреть, какая чудесная ночь. Горшок на выступе балансирует, отпивает из бутылки, вниз на дорогу поглядывает. Андрей старается, правда старается. Лепечет что-то, диалог ведет. Не отговаривает — бессмысленно — не просит очухаться, рядом мнется, боится, что еще одна жизнь уйдет. — А нахуй, Андрейка? Нахуй это все, — Гошка, по другой бок Миши, шаловливо ногу выставляет над обрывом. — Это ж эпичность, мать его! Или как там у вас… панковость, во! Съебаться на пике, забыть дерьмо все! Ты же уже пытался, а ща, смотри, с другом, оно ж круче! Князь слушает сослуживца, переводит взор на Миху — затирающего почти то же самое — после в бездну. Дорога. Машины. Огоньки. Фонари. Прохожие. — Давай, — говорит Андрей, хватая Горшка за предплечье, — а давай, Мих. Горшенев тормозит мгновение. Щурится от капель, как-то проясняется. — Ты че удумал?.. Со мной, што ль? — Ага, — Князь преисполнился благоговейным покоем. Шаг сделает и все. Нет смерти. Нет вины. Нет лиц родителей, забирающих труп своего ребенка. Шрамы на руках печет от предвкушения. Он пытался покончить с собой еще в армии, после пары недель, когда Гошку увезли. Загрызло внутри до невозможного. Трудно притворяться собой, когда нет уже тебя. — Прыгаем, Мих? — Андрей болезненно искрит глазами. Горшок ахуительно против. Ладно он, но забирать Князя… Как мир без него? Группа? Как он… ну да, он же умрет с ним. Неправильно это. Разобьются оба, а ощущение, будто Михе придется двигаться дальше одному. — Не, не-не, слышь, ты че… Князь делает шаг. Горшок цепляется за железные бруски, держит Андрея, сиганувшего в пустоту. — Е-мое, Князь, блять! Ахуел?! — Ты же сам хотел! — кричит через ветер висящий Андрей, пытаясь отодрать чужие пальцы. — Отпусти! — Нихуя, — шипит Горшок, через адреналин затягивая тело обратно. Друг брыкался, сопротивлялся, но все же был вытащен на крепкую поверхность. — Болван, сдурел?! — Сука, какого хуя, Мих?! — Князь стоит на четвереньках, дышит тяжело. — Тебе можно, другим нельзя?! — Тебе — нет! — рычит в ответ Горшенев, стирая назойливую влагу с глаз. — Дай мне сдохнуть наконец! — Андрей бьет по настилу. Потом еще и еще. Горшок не останавливает. Наблюдает, понимая. Он не крал его идею. Он просто хочет умереть. — Дюх, че случилось? — в хер знает какой раз спрашивает Миша, убирая налипшие на морду волосы. — Я, Мих, я случился, — отвечает Гошка, наклоняясь над Горшком. Сухой под ливнем, солдат переводит взгляд на уставившегося на него Андрея. — Не прокатило. Ничего, вариантов много.

5

Горшок как с цепи сорвался. Ходит за Князем по пятам, достает его, ночует дома без спросу. Андрею паршиво, призрак над душой ехидничает, Миша забивает голову вопросами, сердце колет до тошноты. Ребята беспокоятся, в открытую спрашивая о самочувствии. Князь глотает таблетки в толчке, пока Миха на кухне борется с открывашкой для вина, ждет, когда Гошка свалит, и только потом показывается. Горшок видит, что друг обдолбан, сам держится на соплях, боится срыв повторить. Андрей его перепугал. Андрей не должен хотеть прыгать следом. Андрей должен его якорем быть, а не дополнительным балластом. Они теперь даже спят вместе, потому что однажды, встав ночью поссать, Миша не обнаружил Князя на диване в его комнате — заглянул хуй знает зачем — тот на балконе был. Сидел на перилах, курил, съезжал потихоньку вниз. Горшок его за штаны схватил и потянул к себе. Андрей, взмахнув руками, упал на парня, матерясь. Миха не поверил, что у того все было под контролем. Теперь вот бдит, обхватывая конечностями, как кальмар. Князеву словно поебать. Ничего не говорит, втирает в десна порошок, строчит стихи со скоростью утопающего. Михе жутко, Миха смотрит на чужое разложение и не понимает, как спасти. Князь его спасал. А он не может. Это, вдруг, суперспособность какая-то? Дается определенным людям. На раздаче Миха уснул и проебался. Не знает, как сейчас выкручиваться. За алкогольным дурманом и разглагольствовании о всем и ни о чем они как-то спешно оказались на диване в однозначной позе. Андрей лежит невминозе, пока Миша покрывает его поцелуями и просит не покидать его. Физически, морально, душевно. Князь стонет и всхлипывает, Горшок пытается в нежность. Заниматься сексом, когда один под приходом, и к тому же не женского пола, сложно неебически. Еще и друг. Лучший. Андрей податливый, ласковый, жмется отчаянно. Только не встал у него. Не кончил от толчков по простате, никакого удовлетворения не получил, как бы Миха не старался. Миха знает, это наркота все. У него подобное раз через раз случалось. Хотелось, зудело, а ничего. Эмоционально все заебись, физически — нет. Не знал он, что Гошка рядом был, подпездывал на ухо. — Развлекаешься? А мой сын день рождение вчера отметил, два ему, а меня нет с ним, — хрипит Гошка, — как оно, хорошо? Андрей глотает слезы, принятые Мишей за боль от проникновения. Добрался. Все равно добрался. Не помогла доза. Князь принял решение увеличить. Группа вне себя от восторга, принимая рисунки и тексты, репетировала и корректировала стихи, спорила о звучании, смысле. Горшок всего себя выкладывал, а радости не было. Андрей гробил себя, будто пытался успеть как можно больше, до того как… Миша гнал мысли, проявлял завидное терпение, выкидывая содержимое андреевских карманов в мусорку. Так, блять, хотелось самому, но если оба увязнут, никто им не поможет. Князь бесился, ругался, исчезал на несколько дней, возвращался и пел свои партии, как народный артист. Кульминация подобралась внезапно. Миша вернулся домой заполночь, на автомате проигрывая в уме вечернюю репетицию. Не те аккорды вначале, слова бы еще заменить во втором куплете. — Князь? Дома? В ответ тишина. Свет горит в прихожей. Значит, дома. Горшок привык спрашивать, оценивая вменяемость отклика. Смех какой-то, раньше он грешил, а сейчас трясется над бывшим противником запрещенных веществ. Андрей обнаружился на кухне, около разбитого графина. Парень скукожился весь, рыдал беззвучно. — Дюш, ты че? — Миша присел на корточки, пытаясь заглянуть тому в лицо. — Из-за херни этой? Новый купим, е-мое. — Он мертв, Мих, — Андрей резко вскидывает голову, показывая покрасневший нос и глаза. Зрачки нормального размера. Изо рта разит водкой. — Он мертв. — Кто? — Горшенев опять испытывает страх, как тогда, на крыше. — Г-гошка, — мямлит Андрей, — я убил его… он мертв, Мих. Горшок подбирается, растерянный. — Какой Гошка? — М-мы служ-жили вместе, — плачет Андрей, сильно впиваясь ногтями в затылок. — Ого, вот это откровения, — Гошка лыбится, — точно хочешь? Он же, как поймет, кого трахал, отвернется. — Я нихуя не понял, — сипит Горшенев, — объясни. — Мы в т-тот день выпил-ли много, повз-здорили… я уд-дарил… он гол-ловой об… ум-мер, Мих, умер. Горшок невольно садится на задницу. Князь качается немного, слезы льет, упирается лбом в колени. Так вот, что произошло. Андрей по пьяни кого-то — Гошка, да — ударил, и тот башкой приложился обо что-то. Умер. Все экзистенциальные притязания испарились. Тут дело другое. Человеческое. Это уже не творческих заскоках, это приземленное, обыденное. Страшнее. — Как… Почему… — вопросов много, но ни один не хочет связаться во что-то единое. — Меня отмазали, — говорит Андрей, сильно приложившись лбом о колени. — Отм-мазали, блять, я ж виноват, Мих, о-он из-за меня… — Расскажи о сыне, о том, что он папку никогда не узнает, — Гошка сочувственно сидит рядом, кладет ладонь на плечо. — Что Верка моя траур носит, ты ж узнавал, она дальше идти не смогла. И об отце расскажи. Андрей рассказывает. Вываливает все, говорит и говорит. Легче нихуя не становится. Только больнее. — … сын у него, понимаешь? он из-за меня… как так-то, блять. Андрей сжимается, воет внутренне и внешне. Не может с этим сосуществовать. — Дюх, ты не виноват, это случайность, — скороговоркой произносит Миша, ближе притираясь. — Ты не убивал его. Андрей слышал это много раз, и, как и тогда, не верит. Если бы он не ударил, все было бы хорошо. Не прямо, но косвенно, он виноват. Он катализатор. Он первопричина. Он убийца. Миша пытался его привести в чувства, пытался сгладить углы. Не выходило. Понятно, почему вдохновение покинуло его. Понятно, почему глушит себя наркотой. Миха варился в ворохе сомнений, связанных с искусством, а Андрей, изначально творческая личность, был выкинут кошмаром в реальность. Что с реальностью делать Горшенев не знал сам, да еще и с «таким» подтекстом. Он мог только обнимать крепко, заземляя своим теплом. Надеяться, что вытянуть получится снова.

6

— Сегодня десять лет как не стало Андрея Князева, что вы можете сказать по этому поводу? — журналистка протягивает микрофон, готовится на бумажках своих чиркать. Миха жует фильтр сигареты. Не посылает, как всегда, репортеров с опасными темами на хуй. Ему почти пятьдесят, он считает подвигом каждый новый день. Он никому ничего не обещал, мог бы вслед за Князем уйти, захлебнувшись рвотой в притоне, да совесть ела. Если ни Андрея, ни его не будет, то кому их песни петь? Вселенная Андрея должна жить, должна быть узнана. Михе не наскучило погружаться в нее, жалко, что в одиночку. Дюхи не хватало. До скрежета под ребрами не хватало. Горшку удалось вернуть частичку Князя после того разговора, удалось поддержать безмолвно. Они несли музыку, охватывая все больше и больше умов. Андрей более менее научился заново смеяться, немного стал похож на того, кого Миха встретил в реставрационке. С наркотой завязать не соглашался. Миша угрожал, что будет колоться вместе с ним, оно ведь хуево, когда близкий человек сидит. Князь примирительно пошел на попятную, но покончить так и не смог. Они вместе клинички ловили. Вместе отлеживались в диспансерах. В какой-то момент доза решила все. Мишу откачали. Андрея — нет. Горшенева как отрезало. Ломало, желалось, но нет. На нем миссия. Передать как можно больше, пока организм не сдал от многих лет зависимости. Ради Андрея. Ради сломанного рифмоплета. Ради родственной души. Ради части своей умершей души. — Михаил? — А… да. Да, Андрюха был мозгом группы, понимаешь, да? Он писал, мы воплощали. — Князев перестал быть участником Короля и Шута за два года до своей смерти, как это отразилось на группе? — Хуево, блять, — бросает Горшок, игнорируя махи от менеджера за камерами. — Он хотел в сольное, он ушел в сольное. Я масштабнее захотел, в театр, разошлись, короче, дороги, е-мое. Это было правдой, и правдой болезненной. Они не ссорились, просто приняли, что у каждого свои цели. Спустя многие годы на сцене, Миша загорелся чем-то большим, как их сказки, только с декорациями, отыгрышем, а Андрей углубился в свои фантазии, требуя больше партий в одиночку. Король и Шут распались. Они иногда выступали вместе, они, блять, жили вместе, шутя на счет этой темы. Горшок, как и всегда, не обращал внимания, что Князь с пустотой иногда говорил, понимал, кукуха поехала еще в армейке, а Дюха в свою очередь выслушивал о бедокурстве Шута, преследующим Миху с первой клинички. Так и жили, принимая загоны друг друга. Пока Андрюха передоз не схватил. — Вам не хватает вашего друга? Горшок готов въебать за тупость. — Он всегда со мной, понимаешь, да? Еще будут такие дебильные вопросы, нахуй иди. Журналистка не обиделась. Улыбнулась жалостливо. — Вы не ходите на могилу к Князю уже несколько лет, в чем причина? — Я же сказал, нахуй иди, — рычит Горшок. Могилу обустроили как надо, чтобы каждый желающий точно не пропустил. Толпы фанатов, кажется, не знали о понятиях «работа» и «дом», потому как грудилась их целая куча в любые дни недели и сутки. Миша устал делить личное время с Андреем с кем-то еще. Андрей все равно всегда с ним, все такой же яркий и шебутной. Пускай мысленно, но он тут. Теперь Миха осознает, что пустота, с которой говорил Князев, не такая уж и пустота. У Дюхи был Гошка — вина и крест — у Миши Андрей. Молодой и неловкий, времен училища. Раскрывающийся только. С этими его оттопыренными ушами. Нарастающим ежиком волос. Улыбающийся, светлый. Понукающий его за чрезмерное восхваление своих рисунков и текстов. Живой, блять. Живой. — Если бы вам выпала возможность что-то изменить, чтобы это было? Горшок закуривает, глядит косо, седину приглаживает пятерней. Андрей в цветастой кофте стоит рядом с журналисткой, склоняет голову набок и бровь приподнимает, как только он может. — Смерть Гошки.