Уже не встретимся

      Скрываемое за вечерними облаками солнце с осторожностью опускается за горизонт, будто желая скрыться от надоедливых людских глаз. Его лучи грубо спускаются на землю, а после и вовсе заполняют невероятных размеров небо, крася то во всевозможные закатные цвета. Знаю, тебе никогда не нравилось наблюдать за солнцем и связанными с ним явлениями с эстетической точки зрения. Ведь это противоречит твоим научным взглядам на эту и без того покрытую мраком и прочей гадостью жизнь. Знаю, но всё равно тащу тебя посреди последней дискотеки именно сюда, в надежде хоть немного побыть вместе и насладиться последней ночью в компании друг друга. Ведь мы больше не встретимся. Ты же так говорил на протяжении всей лагерной смены?       — Нас кинутся искать, — в своей манере отвечаешь ты, но всё равно усаживаешься на траву, из-под линз очков наблюдая за медленно уходящим солнцем. Наверное, уже вспоминаешь о его строении и расстоянии от Земли. В этом весь ты.       В качестве ответа я всего-навсего неловко посмеиваюсь, туже затягивая и без того тугой хвост на затылке. Нервничаю. Ты сразу это подмечаешь, но как обычно отводишь взгляд, будто ничего и не произошло. Должно быть, тебе всё ещё неприятно от того, что я позволил себе грубо вытянуть твою тушку с последнего вечера и оставить других более взрослых вожатых ни с чем. Особенно твою помощницу, по твоим словам, общество которой куда приятнее моего. Знаю, что врёшь. Наверное, тебя и правда кинутся искать примерно через час или даже два. Всё зависит от этой особы. Когда же она заметит пропажу своего любимого? Но даже если и так, у нас всё равно есть немного времени в запасе, чтобы провести то с пользой. Согласись, круто же я это придумал?       Но ты молчишь. Не хочешь говорить? Понимаю, порой легче выразить свои чувства не через никому ненужные речи, а при помощи действий. Ты сам об этом часто рассказываешь детям из младшего отряда. Нет, не думай, что я слежу. Просто иногда увлекаюсь наблюдениями. Но ты ведь не блещешь ни тактильностью, ни умением проявлять эмоции, так как можешь глагольствовать о подобном? Впрочем, я уже привык к этому, потому лишь с гордостью заваливаюсь на спину прямиком в траву. Ты смотришь укоризненно, будто осуждаешь, продолжая сидеть в своей нелепой вожатской форме. К слову, я не лучше. Моя лагерная футболка уже вдоль и поперёк исписана разного рода надписями и поздравлениями, как и лицо, по щекам которого размазаны блёстки. Девочка с отряда культурно навела мне марафет.       — Так и будешь молчать, — не скрывая нахальной усмешки, интересуюсь я, а после ловлю донельзя грубый взгляд. Неужели вспомнил, что ты всё же мой вожатый. Но разве тебя это когда-то волновало? — Не оценишь макияж?       — Будь ты девушкой, то сказал бы, что мило, — снова заводишь свою старческую шарманку об устаревших стереотипах. Знаешь, насколько сильно меня это раздражает, потому отвечаешь с гадкой усмешкой, поправляя оправу очков. Следишь, как я медленно вспыхиваю и начинаю беситься. — Но ты парень, Зонтик.       Почему-то продолжать свою мысль ты не спешишь, а может и вовсе решил закончить и на этом, оставив некую недосказанность. Не хочешь ранить чувства своего подопечного? Не очень то похоже на привычного холодного тебя, неспособного удовлетворить все мои эмоциональные, да и не только, потребности. Согласись, что эмпатия далеко не твой конёк, мистер счетовод.       — Мне как-то плевать.       — Знаю.       — Так помолчи же, радость моя.       Почему-то подобные выражения всегда выводят тебя из себя и ты снова начинаешь толковать никому ненужные нравоучения. Признать честно, я уже порядком устал слушать нечто подобное, особенно от тебя, потому просто стягиваю неудобную резинку, больно врезающуюся в затылок, позволяя пышным волосам развалиться по земле. Крашеные, кстати. Помню, как в первый день смены кто-то из отряда назвал меня педиком. Ну а я что, не пальцем деланный, втащил этому идиоту по первое число, а после и сам получил. Но оно того стоило. Весь лагерь собрался на нашу взбучку. Ты ведь именно тогда впервые схватил меня и принялся оттаскивать с места происшествия. Мило с твоей стороны, не спорю.       Ты долго ворчал, но гордо тащил меня за руку прямо в медпункт, придерживая белоснежный платок, медленно красящийся в алый цвет, около моего напрочь разбитого носа. Медсестры, как назло, в кабинете тогда не оказалось. Тогда я впервые услышал отборный мат из твоих уст. Как же хорошо, что у тебя оказалась связка ключей от всех дверей. Ты осторожно усадил завороженного меня на кушетку и принялся искать аптечку. А я смотрел, как влюблённый идиот, то и дело недовольно шипя от каждого нового касания спиртовой ватки к моему израненному лицу. После обработки ран ты ещё долго ворчал, небрежно набирая одному лишь тебе известный номер телефона, пока я без зазрения совести травил анекдоты и подкаты.       — Меня маленькие мальчики не интересуют, — ответил тогда ты, гордо подскакивая с ранее упомянутой кушетки. Думал, что подопечный не заметит выступивший румянец на твоём белоснежном лице и ушах. Мне так понравилось увиденное. Сразу же захотелось повторить.       После этого нелепого случая мы ещё какое-то время не пересекались. Сам понимаешь, все эти мероприятия, занятия, мешающие развитию нашим недо взаимоотношениям ровно до первой лагерной дискотеки, на которой я благополучно пригласил тебя на танец, заблаговременно не рассчитывая на взаимность от слова совсем. Не твоё согласие я желал услышать. Всего, чего тогда мне действительно хотелось, так это вновь увидеть раскрасневшееся лицо вожатого и услышать очередные высказывания по поводу разницы в возрасте. Мне это так нравилось. Да и сейчас привлекает не меньше.       — Скажи, Куро, вот почему ты такой идиот, — сквозь смех интересуюсь я, приподнимаясь на локтях. Ты смотришь долго, будто изучаешь, а после вопросительно выгибаешь бровь. — Это наш последний совместный вечер, почему бы нам просто не кайфануть?       — Что ты имеешь ввиду? — садясь вполоборота, переспрашиваешь ты, наблюдая, как я вплотную подползаю к тебе. Твои щёки вновь розовеют. Как мило. — Так, Зонтик, соблюдай, пожалуйста, субординацию.       Вновь строишь из себя заумного взрослого, будто здесь кто-то следит за нами, но почему-то позволяешь моим рукам сомкнуться где-то за твоей шеей. Я смотрю с прищуром, слегка приоткрывая губы в надежде, что в этот раз ты наконец сделаешь первый шаг и мне больше не придётся брать инициативу в свои руки. Но ты сидишь, больно вжимаясь пальцами в мою поясницу, будто боясь отпустить. Но я то знаю, что о таком ты не печёшься. Должно быть, ты по-прежнему не привык к нашей взаимосвязи, раз так долго мнёшься. И кто из нас тут ещё взрослый.       — Зонтик, то, что мы делаем, это... неправильно, — понуро отвечаешь ты, позволяя мне поудобнее усесться на твоих ногах. Даже спустя эти три недели непрерывного общения ты всё ещё печёшься о неправильности наших действий. Я не удивлён.       Ты осторожно заправляешь прядь моих волос за ухо, замечая, как быстро меркнет зажжённый ранее огонёк счастья. Прошло столько времени, а ты по-прежнему от скуки позволяешь себе заигрывать со своей помощницей, а после зажимать меня в глухом лесу за территорией лагеря. Тебя волнует лишь это. Лишь то, что общество поймёт не так. Меня это сильно напрягает. Я не раз высказывал своё недовольство, но ты лишь отнекивался тем, что тебе необходимо сохранять репутацию, и строить отношения с той девушкой ты уж точно не планируешь ни при каких обстоятельствах. Я почему-то тебе не верю, хоть и безумно хочу. Всё-таки ты один из первых мужчин, что хоть как-то принял мою натуру. Я и правда влюбился в тебя как последний дурак.       Мне всё ещё тяжело осознавать, что ты никогда не поцелуешь меня на людях. Только предварительно спрятавшись в листве самого глухого леса, а после удостоверившись, что нас точно никто не найдёт. Я это понимал, потому с гордостью ждал возможности, чтобы снова ощутить такие родные руки на своём теле. Должно быть, тебе действительно нравится томить меня в ожидании и не позволять переступать черту дозволенного. От этого ещё больнее.       — Ты же понимаешь, что это наш последний совместный вечер? Нам придётся расстаться.       — Знаю.       — Прости.       — За что?       Ты молчишь. Нет, я прекрасно знаю за что, просто выигрываю время. Хочу немного проучить тебя и заставить вновь задуматься о наших странных отношениях, построенных на вечных побегах из лагеря от чужих глаз. Прям как это солнце, скрывающееся за горизонтом... Я целую больно, желая выплеснуть накопившуюся за всё это время ненависть через тактильность, о которой ты так часто говорил каждому встречному. Кусаю твои губы до того момента, пока не чувствую привкус железа, а после больно бьюсь дёснами, пуская первую слезинку, что ты любезно смахиваешь пальцами. Твои руки холодные, не такие, как в день нашего знакомства. Сейчас это неважно. Я просто хочу добиться справедливости и заставить тебя хотя бы чуть-чуть страдать так, как страдал я.       Солнце, ранее бросавшее свои лучи на землю, в конце концов полностью прячется, погружая поляну в кромешную тьму. Ты смотришь на меня сквозь очки, прижимая всё ближе и ближе, а после любезно вытираешь ручьём льющиеся слёзы. Нет, я не хочу, чтоб это снова повторялось. Я не хочу больше любить тебя, но зачем-то вновь лезу с мокрыми поцелуями, тем самым предотвращая подступающую истерику, будто боясь отпустить. А ты по-прежнему молчишь, спокойно следя за тем, как я медленно сползаю на траву, принимаясь вновь реветь от безысходности. Я не хочу быть, как это солнце. Я не хочу прятаться в тени, как только придёт нужное время. Я уже ничего не хочу.       А ты всё так же сидишь, то и дело поглаживая меня по голове. Ты снова молчишь. Не хочешь ранить ещё больше. Я это понимаю. Понимаю и всё равно начинаю рыдать громче.