Сон, искажающий реальность

      Стоявший в поле католический костëл производил мрачное впечатление. Построенный из чëрного камня, он, величественный и гордый в своëм одиночестве, тянул тонкие шпили к солнцу, но так и не мог его коснуться. Энрико поднялся по широким мраморным ступеням к мощной двери и толкнул еë двумя руками, приложив немало усилий. Что-то внутри тянуло Максвелла войти в костëл, и он не мог сопротивляться. Странно, храм казался ему таким знакомым и незнакомым одновременно.       Внутри встретила такая тишина, что каждый шаг отдавался эхом, звучащим, казалось, отовсюду сразу. Энрико шëл между рядов облупившихся деревянных скамеек, покрытых выцветшей краской. На каменном полу лежали лучи только встававшего солнца, что, проходя сквозь витражи, становились и красными, и синими, и фиолетовыми. Смешение цветов дарило всему убранству более радостный и приятный вид, однако тревога при взгляде на кое-где уже почерневшие от копоти стены, не покидала разум, преследуя по пятам. И словно бы все иконы взирали на Максвелла недружелюбно и настороженно. Энрико подошёл к алтарю и, чтобы избавиться от наваждения, стал молиться, полностью погрузившись и забывая на время, где находится. Его одинокий голос звучал так громко и одновременно так неуверенно в огромном помещении храма. Он, несмотря на эхо, не мог заполнить собою всë пространство. Однако Максвелл продолжал. Ему становилось спокойнее, тревога, сжимавшая сердце, на время улеглась. – Sed a periculis cunctis libera nos semper, Virgo gloriosa et benedicta… – Энрико почти перешёл на шëпот, когда резкий звук отвлëк его и заставил прерваться на полуслове. Тяжëлый крест соскользнул со своего места и медленно упал на пол, с грохотом ударившись о камень. Некоторое время стук ещё звучал, множась, и Максвелл мог слышать отголоски. Затем крест ударился об пол ещё раз, и звук был выше, но нисколько не тише. Энрико осторожно поднялся и пошарил взглядом в поисках. Совсем рядом. Крест лежал прямо перед ним длинной стороной вверх. Максвелл дëрнулся, отошëл на пару шагов. Воздух вдруг наполнился чем-то невероятно тяжëлым. – Здесь Бога нет, – Энрико услышал свой голос, но, казалось, в нëм не было ничего даже отдалëнно знакомого. Будто это сказал не он. Стены давили и словно бы приближались. Максвелл почувствовал себя как в ловушке. Сердце забилось чаще, а паника почти накрыла его целиком, создав невидимый барьер. Бежать. Скорее бежать. Бросился к маячившему впереди выходу, а иконы провожали, молчаливо взирая. Энрико так и думал, что этот костëл какой-то не такой. От него веяло угрозой, от всего мрачного облика. Что-то дьявольское, безжизненное было в его чëрных стенах и острых шпилях, в его слепых арочных окнах и тонких башнях. Максвелл схватился за ручку двумя руками и дëрнул дверь со всей силы. Не поддалась. Ещё раз. Сильнее. Однако всë было без толку. Энрико оказался заперт в этой клетке, в которую сам добровольно забрался. Отчаяние захватывало сознание капля за каплей. Максвелл сопротивлялся, ходил туда-сюда мимо скамеек, алтаря, где до сих пор лежал упавший крест, но другого выхода не было. В груди что-то неприятно заныло. Страх рвался наружу сквозь плоть и ткань одежды. Нет. Должен был быть выход. Словно затравленный зверь Максвелл метался от одной стены до другой, ища хоть маленькую зацепку. Наконец, выдохся и сел в первый ряд. Становилось всë тревожнее.       Долго сидеть Энрико не мог. Он хватался за любую возможность выбраться. – Это всë ещё дом Божий, – попытался успокоить себя. Подошëл к иконам, выцветшим от времени и влажности, и вновь застыл, поражëнный. Красные тяжëлые капли медленно ползли по изображениям святых. Словно они плакали. Максвелл не решался узнать, была ли это кровь или краска. Замотал головой. Не могло такого быть, не могло. Закрыл глаза, надеясь, что наваждение пропадëт, но напрасно. Капли срывались с икон и падали на пол, разбиваясь с глухим стуком. Всë чаще и чаще. Серый камень быстро становился тëмно-красным. Сквозь щели и трещины тоже потекло что-то, похожее на кровь. Оно заполняло собою всë и останавливаться не собиралось. Энрико забрался на скамейку, но ноги его всë равно утонули в крови. Штаны чуть ниже колена уже пропитались, неприятно прилипая к коже. Пол вскоре скрылся полностью. Кровь пачкала стены, скамейки, алтарь. От ее вида в глазах зарябило и показалось, что красное в этом храме всë, даже витражи под потолком из красного стекла. Максвелл, с трудом передвигаясь, направился к выходу вновь попытать удачу. Естественно, дверь не поддалась. Лужа крови чавкала, словно пожирая всë, до чего могла дотянуться. – Не хватало ещё здесь утонуть, – внезапная мрачная мысль в голове. Энрико уже начал принимать своë незавидное положение. От былой паники не оставалось ничего. Да, он не мог поверить в реальность происходящего, но дело было не в этом. Будущее пугало больше, чем разводы крови на стенах. Единственным выходом казались цветные витражи, сильно вытянутые по вертикали.       Максвелл поднялся повыше и всмотрелся в изображения. Из разноцветных кусочков, отделëнных друг от друга, складывалось множество картинок. И везде Энрико видел себя. Вот он, маленький, обозлëнный на мир, стоит, сжимая кулаки и закусывая губу чтобы не заплакать. Тогда ему казалось, что слëзы покажут миру и всем людям, окружавшим его, что он слаб. То был день, когда отец отослал его в приют. Второй витраж изображал шестилетнего Энрико в объятиях Андерсона. Вроде наставник и улыбался по-отечески тепло, но за его спиной были красные крылья демона, а на голове – искривлëнные рога. Максвелл внимательно осматривал каждый из многочисленных витражей, освещавших важные периоды его жизни. Вот римская тринадцать у него под ногами в знак отдела Искариот, вот встреча в британском музее оружия. Последним был витраж с Папой Римским. Энрико тогда стал архиепископом. На этом всë обрывалось. Дурные мысли лезли в голову, одна хуже другой. Почему это был последний витраж? Неужели это конец? Неужели больше не будет ничего? Максвелл тряхнул головой со всей силы, что аж едва удержался на ногах. Это всë влияние храма и происходящего в нëм. Нельзя было поддаваться.       Казалось тогда, что ничего хуже уже не может быть. Максвелл итак стоял по колено в крови в запертом костеле. Однако он ошибался. Один из другим витражи мрачнели, теряли былую яркость от того, что солнечный свет гас. Что-то огромное и тëмное заслоняло светило. Оно приближалось, вот-вот сметëт костëл целиком. Дверь надсадно заскрипела. По стенам поползли трещины. Они были и раньше, но только сейчас стали столь заметны. Это ужасное и одновременно неизвестное нечто давило со всех сторон. Энрико почувствовал себя в центре смерча. Он не мог даже предположить, сколько ещё выстоят стены и что будет потом. Кажется, тот витраж действительно оказался последним. Трещины росли и расширялись с каждой секундой. Дверь продолжала жалобно скрипеть. Нечто снаружи удвоило натиск. Скоро поглотит целиком. Максвелл ждал этого и боялся одновременно. Больше всего его бесила собственная беспомощность. Он оставался лишь наблюдателем своей, возможно, кончины не в силах ничего предпринять. Треск казался оглушительным. Известь и куски стены попадали на пол и потонули в луже крови. Даже неслышно было, как они ударялись об пол. Внезапно послышался минорный звон стекла. Витражи начали лопаться один за другим. Энрико чувствовал и знал, что не мог этого допустить. Что-то важное было в том, чтобы спасти своë прошлое. Он встал на колени и, испачкав руки по локоть в крови, достал осколки с изображением маленького себя, почти плачущего от обиды. Больно было всматриваться в большие фиолетовые глаза, наполненные гневом и ощущением беспросветного одиночества. Максвелл прижал осколки к себе. Их уже не починить и не склеить, но вместе с тем оставлять в крови не хотелось. Угроза снаружи всë не утихала. Она разрушала костëл. Огромные куски стены срывались вниз, но, прежде чем касались пола, превращались в пепел. Ветер кружил его повсюду вихрем, швыряя в нос, рот, глаза. Энрико зажмурился, инстинктивно прижимая к себе осколки витража покрепче, лишь бы они совсем не раскрошились. Он поднялся и, взглянув на стену, понял, что кровь убывала. Теперь о еë прежнем уровне говорили лишь красные разводы.       Вскоре кровь ушла в щели, точно еë и не было. Пол покрылся ковром из пепла и извести. Что-то хрустело под ногами. Кажется, стекольная крошка. Максвелл стоял в центре, весь в крови и извести. Пока ничего на него не падало, но следовало где-то укрыться. Однако место было только под скамьëй, и то не слишком надëжное. Следом за стенами разрушался потолок. Энрико было даже немного жаль. Там была великолепная картина последнего крестового похода. Такая триумфальная раньше, сейчас, покрытая трещинами, казалась совсем жалкой. Лица крестоносцев будто были вымученными и болезненными, а не торжествующими. Максвелл скорее залез под скамью. Его взгляд случайно зацепился за ручку прямо на полу, которую он по какой-то причине раньше не замечал. Вот только подползи чуть-чуть и дëрни, и можно быть в безопасности. Однако Энрико мешкал. В этом храме ничего не внушало доверия, особенно то, что казалось полезным. В душе сильное чувство тянуло дëрнуть ручку, разум не желал, кричал об осторожности. Максвелл громко выдохнул: – Иного пути нет, – и подполз к ручке. Дëрнул и нырнул в черноту. Лишь внизу где-то виделся тусклый свет.       Энрико попал на лестницу и почти наощупь, держась за холодную пыльную стену, шëл вниз. Однако чем дальше шëл, тем больше ступеней ждало впереди. Ему казалось, он там уже целую вечность. Двигался монотонно по неизменной лестнице в одном темпе. Усталости, однако, не было. Только раздражение нарастало внутри. Хотелось уже куда-то выйти. Максвелл поднял голову, повернул к стене. Некоторое время он совсем ничего не видел, пока не добрался до надписи, слишком яркой, чтобы быть настоящей. – Hello, Satan. I believe it is time to go, – гласили красные буквы. Энрико понял, куда вела эта лестница. И куда он нëс осколки своего прошлого.

***

      Энрико не сразу понял, что проснулся. Некоторое время ему ещё казалось, что он движется в темноте по лестнице. Тревога из сна перекочевала в реальность, и Максвелл даже пытался отыскать что-то, чего в этом мире не было и в помине. – Всего лишь сон, – успокоил он себя и даже рассмеялся. Напряжение немного спало.       Дело было перед самым крестовым походом на Лондон. Энрико оставалось жить всего несколько часов.