Где-то ждут

Слушая стук колес поезда, Маречка успокаивалась. Глядела в монотонную темноту за грязным окном электрички, считала одинаковые крыши домов, исписанные граффити заборы, густые кроны деревьев, вагоны грузовых поездов на путях и одиноких людей, идущих рядом с путями, наверное, домой. Вся дорога занимала чуть больше полутора часов, если электричка была фирменной и не останавливалась на всех станциях по пути следования от Москвы в сторону Александрова, но на нее Маречка не успела, пришлось ехать на старой и нервничать. Вдруг бабушка уже будет спать и не откроет дверь. Она так не любит поздних гостей, может даже не подойти к двери, а трубку от нее не возьмет. Все-таки плохая была идея ехать вот так без предупреждения, после стольких лет обиженного молчания с двух сторон. Маречка вздыхает, обхватывает голову руками и сгибается, кусает губы, чтобы не заплакать от накатывающего чувства тревоги и страха, что сжимает грудь своими крепкими ручонками. Рядом подсаживается мужчина, зашедший на остановке, на краешек скамейки и осторожно поглядывает на нее, сомневается стоит ли искать другое место или остаться здесь. Когда Маречка выпрямляется, то он уже увереннее садится на середину скамьи, видя перед собой вполне благополучного, но уставшего спутника в вечерней дороге. Он будто пытается с ней заговорить, поглядывает, набирает воздуха в легкие, но сказать ничего не решается, когда девушка отворачивается к окну и припадает лбом к влажному и холодному стеклу. Стук колес прерывается хрипящим звуком из динамика, механический женский голос сообщает о правилах безопасности на железной дороге, но ее никто не слушает. Людей в вагоне много: сидят молодые пары, смущенно переглядываются и дотрагиваются ладонями до коленки, неугомонные дети суетятся на местах, смотрят в окно и что-то постоянно показывают, тыкая пальцем, уставшим родителям, студенты с книгами возвращаются домой после тяжелого учебного дня и засыпают, держа в руках книгу. Мужчина напротив Маречки утыкается в экран телефона, но часто поглядывает на выход и за спину, на остановках выглядывает в окно, точно заяц, думает девушка, ждет пока пойдут контролеры, чтобы сбежать в тот вагон, откуда они пришли. Неосознанно тянется в карман куртки и проверяет билет, вспоминает, как раньше всегда отдавала его дедушке, чтобы не потерять, а он заботливо хранил его в нагрудном кармане клетчатой рубашки, вместе с носовым платочком. Бабушка ругалась, хмурила брови и поправляла спадающие очки, говорила: — Куда ты убираешь их, Валера? Потеряешь ведь ее билет, сам потом платить будешь. Дедушка никогда билет не терял, но бабушка все равно не упускала возможности пожурить его, беззлобно совсем, что дед никогда и не обижался. Только рукой отмахивался. А какой он сейчас? Маречка вспоминает: глубокие морщины на лбу, загорелые руки с белыми волосами, густые брови и серые глаза. У нее такие же, она вся в деда, тот же взгляд исподлобья, косолапая походка, густые кудрявые волосы, как у него в детстве, и веснушки. У деда их много, даже на спине, на руках и на груди, а у Маречки только щеки и лоб, но зато какие. — Рыжий, рыжий, конопатый. Убил дедушку лопатой! Дразнился мальчишка на даче, пробегая мимо забора их маленького участка, высовывал язык и крутя дули перед лицом девчонки, смеялся задорно и убегал. Маречка расстраивалась, оглядывалась на деда, который только улыбался этой безобидной шутке, посмеивался даже над рассерженным взглядом внучки, подходил и обнимал, прижимая к своей груди. Рубашка его дачная пахла землей и зеленью, машинным маслом, которым он смазывал велосипедную цепь и дровами для бани. — У меня ведь тоже конопушки, — повторял он строчку стихотворения, они учили его вместе с внучкой вечером после уроков, — помнишь? Голос дедушки звучит совсем как наяву и Маречка расплывается в глупой улыбке, рисуя узоры на запотевшем стекле, когда в вагоне появляется тучный мужчина с большими клетчатыми сумками. Он бесцеремонно занимает весь проход, не давая пройти внутрь из тамбура пассажирам, берет в руки цветастые футболки и пытается перекричать мотор электрички, шум колес, голос из динамика, объявляющий станцию прибытия, привлекает внимание тех, кто на свое огорчение сел на первые места и оказался безнадежно близко с торговцем. Маречка не без стыда отрицательно мотает головой, когда мужчина проходит мимо ее места и предлагает купить одну из вещей, когда-то ее папа так же продавал в вагонах ручки и пластыри, непонятные средства для стирки, лейки для дачников и пиво, нося его в тяжелых, брендированных холодильных сумках. Бабушка тогда долго злилась на отца, обиженно отворачивалась при встрече и с нескрываемым пренебрежением слушала его рассказы о заработке на такой работе. Слово «работа» баба произносила так брезгливо и недовольно, что звучало оно практически оскорбительно. — С ума сойти, мой сын с высшим образованием пиво продает в электричке. Как Лешка хочешь стать? Лешкой баба называла своего соседа, выпивающего мужчину под сорок, который был отцом лучшего Маречкиного друга детства. Дружбу с Женькой бабушка тоже не поддерживала, отзывалась о нем только в негативном ключе, даже когда тот приносил внучке подарки, провожал со школы и помогал доносить самой бабе тяжелые сумки с магазина. Маречка безуспешно пыталась переубедить настырную бабушку, заводила разговоры о Женьке во время ужина, будто случайно упоминала в рассказах о своих увлечениях, которые Женя поддерживал, но натыкалась на до боли знакомую реакцию. Баба молчала, плотно сжимала губы и показательно резко принималась мыть посуду или убираться на столе, игнорируя все остальные слова. И она, и дед и даже папа привыкли к такому поведению любимой бабушки, хотя и не без огорчения принимали факт того, что им никогда не переубедить. — Сергиев Посад. Следующая станция Семхоз, — сбивчиво проговорил машинист, включая динамики, когда автоматическая система оповещения не сработала и Маречка испуганно подскочила с места, подхватила рюкзак и успела выпрыгнуть на платформу в последний момент, — Осторожно, двери закрываются. — прозвучало за спиной. Платформа наполнилась людьми, которые вышли на станции вместе с Маречкой, ожила и зашумела. Из дверей небольшого вокзала донесся запах буфета и пирожков, начали выходить встречающие, к которым бежали в радостные объятия, протягивали сумки и оживленно махали руками, выискивая в толпе. Маречка накинула рюкзак на плечи и огляделась, вдруг случится чудо и все вернется как прежде, ее будет встречать дед или папа, а может бабушка с со своим пакетом, в котором лежат ключи, кошелек и небольшая папка с паспортом и пенсионным, она предложит зайти в ларек на привокзальной площади и купить вафельный торт. Маречка посмотрела на время. Уже девять вечера. Бабушка смотрит новости, умывается, расчесывает свои седые, пушистые кудри и прибирается на кухне, не может уснуть, когда не помыта посуда. Дед в майке и штанах читает «Роман-газету», сидя на своем любимом продавленном кресле под светом небольшой лампы. Маречке вдруг ужасно сильно захотелось прямо сейчас сесть на ручку этого кресла, обнять деда за плечи и попросить прочитать рассказ вслух. Что он там читает? Наверное, свой любимый выпуск. От обиды по ногам прошла неприятная слабость, девушка встряхнула плечами, перемялась с ноги на ногу и глубоко выдохнула. Страшно. Теперь еще сильнее, чем ближе к дому, тем яснее проглядывается образ страха, он растет, матереет и уже не стесняясь сжимает ее плечи, шепчет на ухо, никак от него не оторваться. Спустившись по лестнице Маречка проходит по путям, сворачивает на тихую и безлюдную дорожку, которая проходит мимо нескольких заброшенных частных домов, давно поросших травой, прислушивается к отдаленным голосам, как в детстве, пугаясь встречи с взрослыми ребятами. За большим деревом, склонившимся от старости к земле, стояло несколько мужчин, в них девушка сразу различила вполне безобидных любителей выпить, которые заметив на себе внимание девушки сразу приосанились, убрали за спину бутылки и почти вежливо кивнули, как бы намекая, иди девушка, не мешай нам разговаривать. Маречка была не против, отвернулась и завернула за деревянный домик, который стоял на углу дорожки и сильно выделялся среди современных панельных домов, пригляделась к входной двери в жилище, пытаясь понять жива ли еще та женщина. В детстве девушка четко помнила гуляющих по дорожке коз, уток и стаю собак, лающую из-за дряблого деревянного забора. Теперь этот дом опустел, зарос высокой травой, на крыше появились провалы, и он стоял как напоминание о прошлом. Дорогу от дома до вокзала Маречка помнила так хорошо, что легко прошла бы ее с закрытыми глазами, помнила каждый дом, качели, на которых каталась и крутила солнышко, магазины, где бабушка покупала свежий хлеб и пирог с клюквой на праздники и выходные. Этот город был знаком ей, как знакомы самые близкие друзья, со всеми некрасивыми секретами и самыми страшными тайнами. С жуткими историями о злых подростках, что разбивали головы за гаражами. С приятным знанием того, где детьми они прятали сухарики и шипучие конфеты, чтобы дома не отобрали родители. Возвращаясь обратно в свой самый знакомый город сейчас Маречка впервые испытала ужас, когда подошла к дому бабы и деда, пятиэтажке с тремя подъездами. Окна их квартиры выходили на другую сторону, поэтому останавливаясь у двери, девушка еще не знала сможет ли она встретиться с ними или так и останется ждать под дверью. Ладошки вспотели, в темноте она не сразу заметила, что на двери появился домофон, сменивший старый кодовый замок. Остолбенела. Домофон бабушка бы отключила сразу, в этом Маречка не сомневалась и беспомощно дернув ручку она стукнула ногой по двери. Закрыто. Осознание необдуманности поступка, глупости ее попытки пойти на примирение сразу в лоб, не позвонив, заявившись домой поздним вечером, накрыло горячей волной по щекам и затылку. Маречка отошла назад, присмотрелась не мигает ли свет телевизора в окне Женьки и дяди Леши, живущих от ба в соседней квартире. Было темно. Маречка вытащила телефон, раздумывая что ей делать и где ночевать теперь, если к бабушке не пройти. Позвонить отцу? Может быть он не в городе или не дома. Тяжело выдохнула, умоляюще смотря на дверь, в надежде что она откроется, пока перебирала в голове варианты, где найти гостиницу в их маленьком городе. Обернулась. За спиной послышались шаги, кто-то шоркал ногами, запинался, а чем ближе становился образ в темноте, тем отчетливее был слышен голос. Дядя Леша. — Дядя Леша! — радостно воскликнула Маречка, срываясь с места навстречу мужчине, который не сразу понял, кто его зовет, остановился и попытался не потерять равновесие, шатаясь шатким березовым стволом, — это я, Марина. Помните меня? — уже подойдя ближе Маречка поняла, что мужчина крепко пьян и искать сознание в его глазах было идеей совсем бесполезной. Нужно было только попасть в подъезд. Дядя Леша молчал, не ответил на ее вопрос, только махнул рукой в непонятном жесте, отгоняя девушку с дороги. Добрел до подъездной двери, оперся на перила и с напряженной внимательностью стал рыться в карманах спортивных штанов, вытаскивая наружу смятые купюры, сигареты в рваной пачке, на землю посыпалась мелочь, но наклоняться и собирать ее дядя Леша не стал. Наконец в руках оказалась связка ключей, но найти нужный было задачей практически непосильной для замутненного пьяного мозга. Маречка наблюдала за ним издалека, в нетерпении потирая вспотевшие ладошки, а когда заметила в его руках ключ от подъездной двери, оживилась и стоило дяде Леше приложить кнопку к замку, как девушка проскочила под его рукой вперед, едва не снося шатающегося мужчину с места. Быстро поднялась по лестнице на третий этаж, останавливаясь перед родной дверью. 27. Прибитая к обивке двери цифра покосилась и Маречка без задней мысли постаралась ее поправить. Дядя Леша тяжело поднимался за ней, что-то ворчал, спотыкался и, кажется, ушибся и громко сообщил о своем недовольстве криком. Боясь спугнуть нахлынувший внутри порыв смелости Маречка нажала на кнопку звонка три раза, коротко, как обычно она звонилась по просьбе бабы и прислушалась. За дверью было тихо, потом появились шаги, бабушкин голос испуганно звал деда, прося посмотреть в глазок, кто мог прийти так поздно. Дед шел нехотя, грузно топал пятками по полу, открыл сначала вторую дверь, сняв небольшую щеколду и выглянул в глазок. Маречка улыбнулась, не зная куда деть себя от волнения, поднялась на носочки и неловко помахала рукой. Дверь не открылась. Внутри у девушки что- то упало, тяжелое такое, разбилось на сотни осколков, опустились плечи, Маречка вся сжалась, дотронулась до ручки и дернула ее, надеясь, что ей откроют. Послышался взволнованный голос бабушки, внучка расслышала как та сетовала, что сейчас наденет очки и посмотрит в глазок, раз дед не узнал. Дед не узнал. От этих слов за закрытой дверью похолодело и поплохело, как будто только что разом выключили все отопление. Маречка сглотнула тяжелый комок и попыталась самой себе найти оправдание этим словам: может ей послышалось, может бабушка имела ввиду другое, а может она так изменилась за пару лет. Изменилась? Все те же кудрявые каштановые волосы, непослушные, собранные в тугой хвост на затылке, очки в дурацкой оправе, которую выбирала бабушка и Маречка долго к ней привыкала. Даже кофта на ней та, что баба ругала за открытую поясницу, ведь ее так легко застудить и потом детей не будет. Оправданий не находилось и внучка еще сильнее поддалась панике и страху. Наконец в верхний замок изнутри вставили ключ и дверь приоткрылась, из нее выглянули сонные глаза бабушки в больших очках для близи. Она сощурилась и попыталась выдавить из себя улыбку. — Марина? — удивленно спросила бабушка, все-таки выглядывая из-за порога почти полностью, — Мы уже спали. Испугались, кто может звонить так поздно. — констатировала баба, не спеша впускать внучку в квартиру. — Можно я войду? — с надеждой спросила Маречка, опуская голову и смотря на бабушку виновато исподлобья, — Я к вам приехала. Мне негде больше ночевать. Пожалуйста, бабушка. Горечь этой просьбы встала в горле мерзким сгустком, который нельзя проглотить, он жжет внутри, горит и щиплет. Подступившие слезы пришлось задавить, проморгаться, а дышать стало тяжелее, каждый вздох надрывный, нервный, отдается в груди больным уколом. Маречка смотрела на бабушку так, как смотрит ребенок в детском доме на нового пришедшего гостя, в надежде что именно сейчас его заберут. Но ведь она ее родная бабушка, она называла ее внученькой, расчесывала волосы и заплетала косы, повязывала косынку в церкви, гладила платье на первый утренник, дула на ранки и целовала горячий лоб шершавыми губами. Она смотрит на нее, вздыхает и оглядывается на деда, Маречка не видит его за углом, но чувствует что он там. — Заходи, — наконец соглашается бабушка, но стоит внучке сделать шаг останавливает ее, выходит за порог и прислоняется к уху, — только вот Валера совсем плохой стал. Не помнит ничего. Меня иногда забывает. И Рому. Тебя, наверное, уже не вспомнит. От слов, что дед ее не вспомнит, Маречка едва не оседает на пол, хлопает глазами и молчаливо переспрашивает, вдруг ей все послышалось. Не верит. Но, бабушка не дает пройти внутрь, ждет от нее ответа и внучке приходится с трудом кивнуть головой. Заходить внутрь страшно и девушка не сразу решается взглянуть деду в глаза, боясь не увидеть в них, то, что видела всегда. Любви. Дед стоит в коридоре в своей любимой рубашке поверх майки и с непониманием глядит на девушку. В глазах пустота. Маречка тянет руки, пытается обнять дедушку, как делала это всегда, крепко прижаться к его груди, а он в ответ должен был приподнять ее, потрепать по кудрявой макушке и крепко поцеловать в лоб. Обняв его, внучка почувствовала, что руки деда не поднялись, он стоял как вкопанный, оцепенел и когда девушка подняла на него взгляд, он спросил — Надя, а кто это? За небольшим столом на кухне умещалось только три человека. Маречка всегда сидела ближе к выходу, как самая шустрая, а дед садился у окна, настраивал радио и слушал новости во время обеда. Бабушка сидела между ними, часто поднималась с места, накладывала еду в тарелки, доставала из холодильника масло и ругалась, когда дед чистил чеснок прямо на скатерть, стряхивала челуху в ладошку и выбрасывала. Дед сидел на своем месте , уже не такой плечистый, сгорбившийся, похудевший и заметно поседевший. Руки его потеряли крепкий загар, ослабли пальцы, и он все время промахивался мимо кнопки на старом радиоприемнике, включая не ту волну. Бабушка с заметной усталостью и принятием вздохнула, подошла к нему и переключила на нужную станцию, сделала звук тише, чтобы музыка не мешала разговаривать. Все вокруг стало чужим и неуютным, холодным. Маречка не могла усидеть на стуле, вертелась и пыталась совладать с охватившим ее чувством страха и жалости, терла пальцы, перекладывала ногу на ногу и все смотрела на деда. — Дедушка, — вдруг сказала она, но он даже не обернулся, не понял к кому именно обращен уже незнакомый ему голос, а после легкого толчка бабушки растерянно посмотрел на девушку, — я твоя внучка. Маречка. Помнишь? — Нет. — пусто ответил дед и развернулся к приемнику, который был ему намного интереснее, чем внучка. Маречка опустила голову, всхипнула, потянулась рукой к бабушке, но стоило ей дотронутьсядо мягкой ладошки, как та отдернула ее, словно внучка была страшным чудовищем. Она стыдливо убрала руку, почувствовала, как мутнеет взгляд от непроизвольных слез, сильно сжала веки и вытерла влагу рукавом кофты. Баба стояла спиной к ней, что-то кропотливо раскладывая на столе. Закончив, она поставила перед внучкой тарелку с ягодами и маленькую чашку, на одной из ее сторон был рисунок бременских музыкантов. Ее подарили ей баба и деда, когда она пошла в первый класс. Рисунок был тусклым, потрескавшимся от частого мытья, но в глазах Маречки он был настолько ярким, что даже смотреть на него стало больно. — На даче собрали, — добавила бабушка, смотря на маленькую, плохо поспевшую клубнику, — сейчас почти ничего и не растет. Никто не помогает ведь. — укор этот Маречка почувствовала физически. Бабушка умела надавить на больное. — Рома все время на работе. Вот вдвоем там и корячимся. — Позвонили бы мне? — неуверенно спросила внучка, не решаясь поднять глаз. — Тебе не до нас. — ответила бабушка, отрезав возможность продолжения этого диалога на корню. В кухне повисла неуютная тишина. В динамиках приемника играла незнакомая мелодия. Дедушка громко серпал теплым молоком, которое ему подогрела бабушка. Маречка не отрываясь смотрела на него, искала в нем что-то родное и напоминающее то, каким был дедушка раньше. Его хитрый взгляд на внучку, когда они вместе пили перед сном молоко с печеньем и прихватывали несколько конфеток из буфета, которые баба берегла на праздник и не разрешала трогать. Добрую улыбку, пока он слушал ее рассказы о том, что она вычитала в книжке из библиотеки. Приятную усталость после долгой работы над новой картиной, ведь он так мечтал стать художником и уже на пенсии посвятил себя творчеству. Заметив, как трясутся его ладони, Маречка с тяжелым сердцем приняла тот факт, что он больше никогда не возьмет в руки кисть. — Баба, позови дедушку, — осмелилась внучка, твердо касаясь плеча бабушки, которая чуть вздрогнула от неожиданности, но просьбу выполнила. — Дед. А помнишь, как мы ходили на рыбалку на даче? Маречка вдруг подумала, что дедушке стоит только напомнить о том, что было в их жизни, добавить красок на его потускневший холст и произойдет чудо, он вернется из этой непонятной пелены, которая заволокла родные глаза. Она увидела, как он пожал плечами и отрицательно помотал головой, не дала ему отвернуться и, приподнявшись со стула, дотронулась пальцами до его ладони, все такой же шершавой и теплой, как раньше. Она медленно и тихо, почти шепотом, рассказывала о том, как ранним летним утром дед спускался со второго этажа их маленького летнего домика, громко топая по самодельной деревянной лестнице, по которой спуститься можно было только спиной вперед и заглядывал в их с бабушкой комнату. Маречка спала на небольшой тахте, стоящей в углу, единственной на первом этаже, комнаты, закутавшись в большое пуховое одяело с головой. Дед шутливо ругался, что нельзя же так спать, как гусеница в коконе, никакого свежего воздуха, а внучка стыдливо опускала глаза, ведь ей и самой было жарко и душно, но она забывала выключить вечером свет и в приоткрытое окно налетало комарье. За окном едва пробужлалось солнце, на землю опускалось утреннее туманное марево, мягкое и густое, в котором дышалось особенно приятно. Они вместе выходили из домика, ступая босыми ногами сначала на холодную плитку, а после на узкую дорожку, чтобы добежать до середины участка, где их ждала полянка головой травы. Ледяная роса щекотала ступни, Маречка топталась с ноги на ногу, подпрыгивала, а дед стоял ровно и легонько одергивал внучку, когда она начинала говорить слишком громко. — Ты говорил, что ходить по росе это исцеляться от недугов, — рассказывала Маречка деду, который слушал ее рассказ с удивлением, будто говорит она о совершенно незнакомых ему людях, но без особого интереса, не задавал вопросов и только кивал, иногда переводя взгляд на бабушку. — А потом мы умывались водой из скважины. С присказкой. В маленький уличный умывальник дед наливал студеную воду из скважины, которую они пробурили вместе с отцом. Он всегда умывался первым, показывая внучке пример: набирал полные ладони холодной воды и ополаскивал лицо, будто собирая с него невидимые плохие силы и приговаривал: — Как с гуся вода, с Маречки худоба. — сквозь подступавший к горлу ком произнесла внучка и опустила глаза, не в силах справляться с захлестывающими ее эмоциями боли и ужаса, ведь дедушка так и сидел, безучастно смотря на нее, как на человека едва знакомого. Они вместе ехали на рыбалку на велосипедах, прикрепив к рулю ведро, оно глухо стукалось о раму, издавая харакатерный звук. За спиной у деда был небольшой рюкзак, с термосом, парой бутербродов и удочками. Маречка ловила на самодельную из бамбуковой палки, которую дед соорудил ей сам, представляя, что это настоящая, как у него самого. В тайне, она мечтала об удочке, где будет даже катушка, с красивыми поплавками и разными по размеру крючками, но папа и мама не могли себе позволить такую роскошь, а дедушка все время пытался предложить Маречке порыбачить его, хотя и сам очень любил это делать. Когда удочки были закинуты в воду, а поплавки ровно лежали в тихой глади воды, дедушка доставал термос с кипятком и заваркой, развязывал небольшой мешочек со свежими листками мяты, смородины и земляники, собирал с небольшого куста ягоды малины и, сминая руками, добавлял к чаю. Маречка ни с чем бы не перепутала этот запах и вкус, когда дедушка наливал напиток в кружку из-под термоса и аккуратно отдавал ей, предупреждая пить осторожно. Горячо. В ее жизни никогда не было и не будет более важного и ценного, чем этот чай с ним у маленького озера, где они ловили рыбу вместе. Когда поплавок Маречки начинал едва видимо дергаться, она толкала деда в плечо и просила помочь, рассказать еще раз, как надо подсекать рыбу, представляя себя самым настоящим рыбаком у которого на крючке не меньше, чем щука. Не важно, что на том конце лески болталась смешная плотвичка, есть в ней было нечего и Маречка оставляла ее в ведре с водой, чтобы покормить уличных котиков. Деду всегда попадалась добыча покрупнее и он втихую подкивал пару своих окуньков ей, чтобы внучка не возвращалась с пустым ведром. Маречке хотелось рассказать деду каждую деталь, вспомнить все разговоры и его слова, их совместные походы и вечера дома у телевизора или на даче с радио, как они слушали старые песни, читали вслух книгу из домашней библиотеки, вырезали бумажных кукол и их костюмы, как дед сам рисовал платья для них и приносил внучке вечером, как учил ее чистить рыбу и точить карандаши ножом. Найти его блокнот, где он рисовал ее карандашные портреты и животных, птиц и рыбок, где он записывал свои стихи ровным почерком, и писал непонятные заметки о том, какие в этом году они посадили с бабушкой помидоры. Попроси ее, она была готова говорить всю ночь напролет, собирать по крупицам каждое воспоминание и бережно раскладывать его, рассказывать, стараясь не потерять даже маленькой капельки, лишь бы дед ее вспомнил и услышал. — Валера, — прервала слова Маречки бабушка и поднялась с места, заставляя встать и дедушку, подхватывая его под локоть. — поздно уже. Пойдем, тебе нужно ложить спать. Ты больше попить или покушать не хочешь? — Спасибо, — поблагодарил он и с легкостью оторвался от рассказа уже незнакомой ему внучки, допил последний глоток молока из кружки и аккуратно задвинул табуретку, как раньше. — Пойдем спать. — Я Валеру отведу, а ты разбери диван в комнате. — скомандовала бабушка, обращаясь к внучке холодно и практично, как будто и ей она была уже не такой родной и близкой. — Постельное в шкафу, как всегда. С твоего отъезда ничего не трогали. В глубине души Маречка надеялась, что бабушка обернется, остановится и попросит ее остаться на кухне или подождать в комнате, чтобы они поговорили, просто посидели вместе. Эта надежда теплилась в ней маленьким пламенем, практически затухнув от равнодушного холода и молчаливой обиды в глазах бабы. Она ушла в их с дедом комнату, закрыла дверь и стало жутко тихо и одиноко. Маречка включила светильник над креслом, где они сидели с дедом и осторожно провела рукой по идельно гладкому пледу, садиться на него ей было стыдно и страшно, будто сейчас появится бабушка и выгонит ее. Она достала постельное белье, подушку и одеяла из шифонера, где раньше лежали ее вещи, постаралась найти хоть что-то из своих детских маек или футболок, но в глубине полок сохранилась только голубая ночнушка в пол. Бабушка подарила ее ей, купила на рынке, очень мягкую и легкую, Маречка любила надеть ее после душа, выходя в комнату распаренной и быстро прыгать в теплое одеяло, под сетования бабушки, что нужно скорее в тепло, чтобы не заболеть. Положив белье на кровать она поднесла ночнушку к щеке, приложила к коже и услышала запах облепихового геля для душа, шампуня «Балет» и детского крема, вспоминая, как мазала им руки. За дверью послышались шаги и баба тихо вышла из комнаты, напоследок заглядывая внутрь, проверить точно ли дед уснул. Она сжала губы и посмотрела на неразобранную кровать Маречки, выдохнула и сняла очки, потирая переносицу пальцами. — Надолго приехала? — спросила бабушка, отодвигая журнальный столик и садясь в соседнее кресло, ее личное, неприкасаемое. — Рома знает? — На день. — отвернувшись ответила Маречка, застилая кровать, — Папе не говорила еще. Может завтра напишу, если успею. У меня вечером поезд. На работу нужно в понедельник. Пойдем сходим в Лавру вместе? Я платочек привезла, который ты мне дарила. — Мне в магазин нужно — пропустив мимо ушей слова внучки о платке, сообщила баба и прищурилась, смотря на маленький настольный календарик, — и за квартиру сходить оплатить. Деда одного оставлять надолго нельзя. — А ему нельзя с нами? — с надеждой уточнила Маречка, но увидев в ответ взгляд бабушки, поняла все без слов, — Мы быстро. На маршрутке доедем, зайдем, водички наберем и в храм зайдем. Я колечко хотела купить еще в лавке. — Потеряла свое все-таки? — с укором спросила бабушка, обижая своим тоном Маречку, которая повернулась и протянула правую руку, где на безымянном пальце было надето тонкое серебрянное колечко с несколькими фианитами и выгравированной на внутренней стороне фразой из христианской молитвы. Бабушка кивнула и продолжила. — Ты знаешь, что я не люблю гостей без предупреждения. У меня ничего не готово, дома бардак, мы с дедом уставшие. Он нервничает теперь, что не понимает кто ты и почему рассказываешь ему истории. — Это ведь и мой дом тоже, — нерешительно проговорила Маречка, внутренне распиная себя за проявленную наглость, которая влекла за собой огромный хвост обид и разочарований, их общую с бабушкой боль и главную причину ссоры. — я тут прописана и жила всю жизнь. — У тебя теперь новый дом. — сухо проговорила баба и потянулась рукой за картами, она любила раскладывать пасьянс, совершенно неведомое чудо для Маречки. Она никак не могла понять логику этой странной игры. — Ты теперь там живешь. Со своей семьей. — Вы тоже моя семья, — с надрывом произнесла Маречка, не понимая как легко бабушке дается этот холод и малодушие. Почему она произносит самые больные слова голосом, которым спрашивает, что приготовить на ужин и какой хлеб купить в магазине. В ее лице не было и капли смятения, словно она смотрела скучный сериал по телевизору, где происходила глупая ссора, даже смотреть на нее было неинтересно и оставалось только слушать вполуха. — и ты и дедушка и папа. Я вас не предавала, бабушка. Я просто уехала с мамой, потому что тоже ее люблю. И там я могу учиться. А здесь даже нет колледжа с моей специальностью. И университета. Разве ты не хотела, чтобы я получила образование? — Маречка распалилась, разгорелась внутри и уже смелее и четче обращалась к бабушке, понимая, что назад пути нет. — Тебе все равно, что я хотела. — жар Маречки никак не действовал на бабушку, она не поворачивалась к внучке, тасовала карты и что-то считала про себя, когда начала раскладывать их на столе, — И матери твоей. Вы привыкли только о себе думать. Захотели уехали, захотели приехали посреди ночи. Вот этого я не хотела. — Ты мне на звонки не отвечала. — с особым чувством жалости себе укорила ее Маречка, отгоняя отголоски обиды, когда бабушка не поздравила ее с праздником и не отвечала, чтобы не дать внучке пообщаться с дедушкой. — Я звонила. И на домашний. Почему я должна была выбирать между мамой и папой? Развод родителей не был неожиданностью для семьи, где никто не помнил ни одного их совместного праздника или отдыха. Папа всегда был в семье лишь номинально, приезжал поздно, а уезжал, когда все еще спали, и Маречке казалось, что его не было совсем, но мама упорно убеждала ее в обратном. В их единственные несколько праздников, когда папа оставался дома, родители соблюдали неприятную традицию: по очереди перебирать с алкогольными напитками и выяснять отношения. В первый такой год мама уронила на кровать большой горшок с цветком, еще неделю после они выгребали землю из всех углов, а в следующий, уже папа, снес на их кровать деревянный стеллаж с игрушками дочки. С тех пор Маречка мечтала о том, чтобы папа уходил на праздники к друзьям или мама оставалась в новогоднюю ночь у подруги. Порознь родители даже становились для нее самыми любимыми людьми, хоть и часто упоминали свои имена в нелицеприятных высказываниях, к которым дочка привыкла с щемящей болью в сердце. Тогда бы ей пригодилась это бабушкино равнодешие, как много слез можно было избежать, слушай она их тогда с тем же холодом в глазах и пустой внутри. — Потому что твоя мама все решила за всех, — без раздумий ответила бабушка и слова ее взбудоражили Маречку. — как обычно. Легче всего уехать и не пытаться ничего изменить. — Папа ушел к другой женщине и жил с ней много лет на две семьи. Что должна была изменить мама? — выпалила внучка, испугавшись собственного твердого голоса, но была не во власти остановиться. — Это он все решил за меня. Лишил меня отца и жил с этой Аней и Владиком. — имя своего несостоявшегося брата Маречка произнесла с особенным отвращением, присущим ей только в отношении людей, которые заслуживали этого. И по ее мнению он и его мама заслуживали намного большего чем то, что могла дать им сама девушка. — Почему он жил с отцом, а я без? — Значит он и Аня заслуживали этого. А вы с мамой нет. — закончила бабушка и встала с кресла, не давая выплеснуть Маречке копившуюся внутри нее злость и обиду, сложила в стопку карты и сделала один шаг в ее сторону. — Ты не можешь осуждать своего папу, не зная всей ситуации. Он много натерпелся с твоей матерью. Но, тебя не бросил. Брал с собой на отдых. Что тебе еще было нужно? — Чтобы он не уходил. — обреченно произнесла Маречка и села на диван, понимая, что бабушка не встанет на ее сторону. Мысль о том, что ей придется ночевать в доме, где она чужая и незнакомая, где ее родные люди не помнят и не хотят помнить, ощущалась ужасно тяжелой и ненавистной. Нужно было дождаться пока уснет бабушка. — Твой папа тоже многого хотел. Но, твоя мама решила иначе. Жаль, что ты так и не поняла этого. Спокойной ночи. Бабушка ушла в комнату и больше не посмотрела на внучку. Могла ли она почувствовать, что именно сейчас происходит в душе Маречки, хотя бы на миг представить, предположить и постараться понять. Девушке хотелось верить, что за той неприступной стеной все еще стоит ее родная бабушка, нежная и чуткая, умеющая промолчать и приложить голову к груди, просто пожалеть, пожурить, но остаться на стороне внучки. Боль от осознания, что это никогда больше не повторится, была настолько сильной и непонятной, что в нее не хотелось верить, как и в то, что она тихо переоделась в уличные вещи и аккуратно сложила ночнушку, не оставляя самой себе шанса провести эту ночь рядом с ними. Может так им будет лучше? Она так мечтала услышать от бабушки, что мама и папа сами виноваты в своем разводе, что папа был не прав в своем решении жить на две семьи и скрывать это. Маречка горько усмехнулась: и маму и любовницу звали одинаково и в более взрослом возрасте она поняла, что это какой-то слишком хитрый план отца. Гадкий, но хитрый. Вина за развод и ссоры родителей после лежала тяжелым грузом на плечах, давило на шею и не давала себя сбросить, прилепилась перепончатыми лягушачьими лапками и не давала поднять голову. Вина за поступок, который Маречка не совершала, но была виновна в нем по-умолчанию, ведь являлась продолжением двух людей, не нашедших в себе силы просто разойтись и не обманывать друг друга. Столько обидных и несправедливых слов она выслушала от них о друг друге, порой принимая их уже на свой счет, ведь все это могло быть адресовано и ей, как дочери. Предательница. Лгунья. Подлец. Изменщик. Летняйка. Трутень. Грязнуля. Оскорбления родителей хороводом кружились в ее голове, кололись иголками и давали знать о себе в минуты слабости, когда плача от бессилия Маречка не могла перестать слышать их голоса, произносящие эти слова. Может они говорили о ней? — Я люблю вас. — напоследок произнесла Маречка и тихо закрыла дверь, вставила ключ в замочную скважину и провернула два раза. Нижний замок открывается изнутри, а найденную в комоде связку старых ключей она оставила в почтовом ящике. Ночной город принял ее одинокую, молчаливо бредущую под музыку, как принимает самый близкий друг разбитого и пустого.