Владыка

У забытых истоков, где шепчет могучий лес И покорно внимает ему на траве роса, Начинается Вечность. Из тысячи мёртвых мест Птичьи тени споют о Мире, что мира искал. Чрез подножия гор, где волчьи петляют следы, Сквозь волны морские, увидев русалочий хвост, Мы приблизимся к ложу царской счастливой семьи, Где прекрасный младенец, не ведая горя, рос: Вот его звонкий смех искрится в осенних лучах; Вот нетвёрдой рукою он пробует взять перо; Вот по цели из лука и победил на мечах; Вот, ликуя, гудит над зверем охотничий рог. Всё парнишка умел, был он и ладно скроен, Скоро на диво мужал, был и хорош, и статен. Мать с отцом им гордились. Только след от ладони Прямо по центру лика слыл по устам проклятьем. Время пришло — и мальчик стал молодым мужчиной, А царь-отец, напротив, чахнуть стал и худеть. Долго молва людская, скалясь, ходила мимо; Долго старалась вгрызться жадно людская речь, Что, мол, наследник проклят, зря не сожгли детину, Что эта благая метка — дьявольская ладонь, Дескать, проходит поп их дом постоянно мимо, Будто бы кто-то видел — не держат в углах икон. Долго наследник с горем справиться был не в силах И слепо шептал молитвы богу чужих светил. Даже и не заметил, что по вискам стал сивым, Матушка уж на ложе готова давно уйти. Год едва стукнул после скорой отца кончины. Мать всё болела, чахла. Уснула под первый снег. Так вновь и вновь в заботах дни пролетали мимо, Даже под грузом боли не замедляя бег. Только вот не досталось сыну отцовской власти: Взгляд был не столь суровым, не столь же тверда рука. Каждый на этом свете был бы готов поклясться, Что так же убого править смог бы любой дурак. Мягкость порою в людях гнев порождает едкий, Такой, что уже не в радость сытость и тёплый кров. Многие б лучше жрали с пола одни объедки, Только бы их кидали им жёсткой стальной рукой. Так проходили годы, а недовольство крепло: Ну и слабак правитель, но можно же заменить. Заговор рядом стлался, скоро давал побеги; В плотный клубок скаталась из возмущений нить. Вот наконец-то замок подданными захвачен, И жалкий, битОй правитель чудом укрылся в мрак. Петли в дверях подвала будто залИлись плачем: Последний оплот надежды скоро потерпит крах. В этом безумьи, сдавшись, собственной терпкой кровью На лезвие верной стали руны он вскользь нанёс. Пел тот клинок проворный и упивался болью, Жадно припав устами к ранам и каплями слёз. Вроде бы песня спета, стало в подвале тихо, Лишь с погребальным звоном из пальцев упала сталь. — Мягкой рукою править... Что ж ты творишь, Вла-ды-ка?— С мерзкой ухмылкой нечто вышло из-за угла. Только когда оно вдруг мягко на свет ступило, Смутно узрел мужчина, кому он молитвы нёс: В буром венец шипастый воткнут на место нимба, Скалится так, по-волчьи, что по спине мороз. — Ты не пугайся, друже. Мне не дошли молитвы Покуда ты кровью вражьей не окропил себя. Будь же теперь спокоен, выйдешь из каждой битвы: Я заслоню рукою и пестуя, и любя. В плату возьму лишь малость: то, что тебе мешает. К этакой сделке, мальчик, стремятся все много лет. Вижу, что трусишь. Вижу и что душа желает. Ровно семь дён я выжду — и добр будь дать ответ. Трупы убрали быстро, только вот страх остался: Больше никто не смеет и слова сказать в упрёк. Вроде, когда вернулись авторитет и статус, Нечего больше жаждать. Было всем невдомёк, Что снизойдёт на землю в веки веков ненастье; Что, плотно укутав в ветви, нежно баюкал лес. Грешные души вечно страстно алкают власти. Вот вскоре в глазах мужчины вдруг появился блеск. Быстро прошла седмица. Час был отмечен ночью. Бешеный взгляд метался по стенам и зеркалам: Только бы Он явился, и всё, что напророчил, Своею рукою щедрой бросил к босым ногам. Сзади раздался шёпот — ветхой листвы не громче, — Что, показалось, в сердце сразу впустил свой глас: — Здесь мы, мой мальчик, тот наш разговор окончим. Что же, скажи, решил ты за отведённый час? Будешь ли мне слугою, преданным и ретивым? Дашь ли взамен на блага то, что мешает спать? Тот, кто был этой жаждой семь дён и ночей томимый, Надтреснув сухие губы, тихо промолвил: «Да». Только тогда не знал он, что божеству подарит, Что больше всего мешает людям своя душа. Тёмная метка стала вдруг золотистой дланью, Только судьба такая горше, чем сизый мак: Мигом забыть себя же, сердцем остынуть пылким, Даже до середины свою не пройти юдоль. Но уста растянулись в хищной кривой ухмылке: король ушёл, а значит — да здравствует Король...