Одна слеза

Он держал позицию на аэродроме, когда появились неказистые очертания советских танков на горизонте, сменив непрекращающийся артобстрел, унёсший жизни нескольких его друзей. Ещё недавно они сидели в блиндаже, посмеиваясь над происходящим, думая, как будут делить добытое честным боем в этой саванной и неприветливой к чужакам части Африки, а теперь… Уилл получил осколочное в голову, Фрэнк – сидел с размотанными кишками на своих руках, зажимая их в надежде, что медики всё же найдут способ вернуть их на место… Не этого он ожидал, записываясь наёмником в том баре в Детройте. Очередной разрыв прогремел в десятке-двух шагов от позиции Франца, осколки злыми осами впились в его тело, вынудив кровавые струи хлынуть из его белого тела, ещё не покрывшегося африканским загаром. Один из них впился чёрным куском в его шее. Франц привалился на стену окопа, а отрядный медик бросился перевязывать наёмника, но ему уже было ясно, что усилия бесполезны, что он – уже мертвец, на которого не стоит расходовать ни бинты, ни морфий… Им обоим это было известно, Франц уже видел таких ребят во Вьетнаме, как в зеркале, он смотрел на себя. Он отослал медика прочь, получив лишь понимающий короткий кивок от такого же ветерана… Двадцать четыре года – не лучший возраст для смерти…. Да и есть ли таковой в принципе? Возможно ли было бы его высчитать на каком-то циничном калькуляторе, да и стоило бы? Вопрос был бесцельным, как и последние годы жизни Франца: алкогольные загулы сменялись истериками жены и наоборот, даже после третьей командировки в Нам он чувствовал себя чужим дома… Но здесь он считал, что на поле боя он зарабатывает на лучшую жизнь для своих детей, для своей дочери и сына, которые недавно пошли в первый класс… Но чего стоят эти деньги, если вместо отца его дети получат лишь сухую телеграмму, набранную его командиром, и пачку баксов, как откуп от вины за его смерть. Он уверен в Гайере. Он передаст, он не крыса и хороший мужик, просто такой же потерянный в этом мире. Пушки в Кхесани так же выбили ему из головы Бога и Мир, как и Францу… Странно, что он вообще помнит их разрывы, такие далёкие и древние, что стоило бы забыть, но абсолютно не слышит те, что ложатся рядом. Разрыв за разрывом, поток команд, брани и стрельбы, но его уши будто залеплены воском… Перед глазами Франца бегущей строкой новостей пролетает его жизнь: первые наставления отца, школьные драки, первый поцелуй, свадьба, пара месяцев счастья с Элизабет, чьё лицо он может с трудом вспомнить, проклятая лотерея, пара месяцев подготовки, бешеные инструктора и Вьетнам, бесконечный зелёный ад, жара и комары, и Джеймсон, разорванный на части 82-мм миной, прилетевшей в паре шагов от него… Боже, эти крики, он так хотел никогда их не вспоминать, но от прошлого, видимо, невозможно сбежать. Кровь толчками вырывается из шеи, дышать становится тяжелее, теперь каждый вздох напоминает череду коротких булькающих глотков воздуха, в которых он утопает, холодно, несмотря на окружающую жару. Чёрт, как же не хочется… Как же обидно умирать здесь. Среди разрывов и стрельбы, среди стонов и проклятий, среди таких же потерянных и проклятых… Он бы отдал всё, чтобы очутиться среди своей семьи и в последний раз если не обнять, то хотя бы прикоснуться к ним. От этой мысли, по его лицу пробежала одна слеза, ровно одна, но впитавшая всю солдатскую горечь, идущую со времён пролития первой крови на поле боя, сравнимую по глубине с горечью падающего с небес Люцифера…