𝕷'𝖆𝖓𝖌𝖊 𝖉𝖊𝖘 𝖙é𝖓è𝖇𝖗𝖊𝖘

Глава 3

***

      Ночь на тридцатое марта выдалась особенно ненастная. Плотный покров облаков застилал идущую на убыль луну. На крыше Собора Богоматери, у самой звонницы, сидели две странные фигуры, которые сторонний наблюдатель мог принять за пару горгулий, решивших покинуть свои привычные места на водостоках и немного прогуляться. Одна из них была массивна и горбата, другая — стройна и необыкновенно изящна, но всякий, имеющий глаза, сразу же распознал бы в ней существо, не принадлежащее миру людей. К счастью, было слишком темно, чтобы какой-нибудь случайный прохожий мог заметить их. Необычная пара хранила молчание, разглядывая Париж, лежавший у их ног нагромождением неясных силуэтов, сокрытых мраком. Между ними стоял потайной фонарь, освещавший их лица.       Эсмеральда тронула Квазимодо за плечо. Тот обернулся, глядя на неё с безграничным обожанием и почти священным трепетом. Плясунья не переставала удивляться этой реакции. Любой здравомыслящий человек, увидевший её сумеречное обличье, бросился бы бежать с дикими воплями, не разбирая дороги, или рухнул замертво от ужаса. Она бы запросто могла сойти за королеву сонма каменных чудищ, притаившихся под сводами собора. Но возможно, именно это и находило отклик в загадочной душе звонаря — демоны были ему ближе, чем люди. Они не насмехались над ним и не питали к нему ненависти, ведь он был так похож на них.       — Сегодня утром я покину город. Уйду вместе с табором, — чётко проговаривая слова, произнесла девушка.       Звонарь тяжело вздохнул, словно медведь, потревоженный в собственной берлоге, и грустно опустил голову. Эсмеральда погладила его мощную руку с грубыми узловатыми пальцами, вновь привлекая его внимание.       — Мы слишком задержались здесь. Цыганам нельзя долго оставаться на одном месте. Таков обычай нашего племени. Понимаешь?       — Нет, вы уходите из-за господина, — не слишком разборчиво проворчал Квазимодо, но девушка его поняла.       — Ты прав, — спокойно ответила она, втайне радуюсь, что не пришлось прикрываться надуманными предлогами; ей было противно лгать хорошим людям. — Из-за него.       Внезапно звонарь с необыкновенной горячностью схватил её ладонь — Эсмеральда даже испугалась, что он может ненароком пораниться о её когти.       — Не уходите! Мэтр Фролло больше не будет сердиться на вас. Я… я поговорю с ним. Хотите? — отчаянно запинаясь, произнёс он.       Цыганка изумлённо моргнула и, печально улыбнувшись, покачала головой:       — Не надо. Поверь, ничем хорошим это не кончится.       — Вы всё ещё злитесь на него, — горько сказал горбун.       — Тебе бы тоже стоило! — запальчиво произнесла Эсмеральда. — После всего, что ты вытерпел по его милости.       Квазимодо ещё больше ссутулился и посмотрел на неё взглядом побитой собаки.       — Он… не виноват. Той ночью он был сам не свой.       Плясунья издала звук, похожий на щелчок хлыста, и раздражённо дёрнула плечами — раздался громкий хлопок, и сильный порыв ветра пронёсся по крыше, подняв тучу пыли.       — Снова выгораживаешь его?       — Не гневайтесь, — смиренно попросил Квазимодо. — Я не могу иначе. Я ведь говорил вам. Мэтр — лучший из людей. Он…       — Да-да, я помню, он тебя спас, — нехотя признала Эсмеральда, не имевшая ни малейшего желания вновь слушать восторженные речи звонаря, прославлявшего своего покровителя как святого. Знал бы он, чем на поверку обернётся эта «святость»! Цыганку поражало, что даже получив явные доказательства вероломства священника, Квазимодо не разуверился в нём и продолжал слепо обожать, старательно выискивая оправдания самым отвратительным поступкам своего кумира. Хотя что ещё ему оставалось? У бедняги не было иного прибежища. Весь мир отвергал его. Эсмеральда посмотрела на горбуна с щемящей грустью. Такой огромный и грозный с виду, душой он напоминал ей маленьких беспризорников, отчаянно пытавшихся выжить на улицах большого города, безразличного к человеческому несчастью. Озлобленные, как волчата, жестокие и недоверчивые, привыкшие к тому, что каждый день несёт только побои и голод, не знавшие тепла семейного очага дети, в тайне мечтающие о капле нежности.       Эта исступлённая надежда обрести родную душу объединяет всех сирот на свете. Глупая и совершенно бессмысленная, но оттого особенно живучая, как бывает живуче всякое безрассудное стремление. Эсмеральда сама отчаянно хотела найти того, кто не отвернётся от неё нынешней. Она могла сколько угодно считать цыган своей семьёй, заботиться о них и оберегать, но те дни, когда она звалась одной из них, давно минули. У неё больше не было братьев и сестёр — только верные слуги. Перед ней преклонялись, ею восторгались и боготворили, но всё же боялись. Так овцы безошибочным животным чутьём угадывают притаившегося под кучерявым руном волка — всем своим существом они чуют опасность и дрожат в необъяснимом ужасе, не ведая, откуда придёт смерть, но слыша её мягкую поступь. Квазимодо стал первым человеком, который не испугался. Они оба были чудовищны, каждый по-своему.       — А ты хотел бы пойти со мной? — вдруг спросила девушка.       — Пойти… с вами? — заплетающимся языком произнёс звонарь, не веря тому, что прочёл по её губам. — О, зачем вы смеётесь надо мной, госпожа?       Он прикрыл широкой ладонью наиболее уродливую половину лица, отворачиваясь от неё. Эсмеральда слегка потормошила его, призывая взглянуть на себя.       — Да нет же! Я говорю серьёзно. Идём со мной. Цыгане добрые люди. Никто не посмеет дурно с тобой обращаться. Ты увидишь мир. Он огромен и удивителен. Гораздо больше этого собора.       — Это меня и пугает. Здесь я знаю всё: каждый угол, каждую статую, каждый камень. У меня есть мои колокола. Как они будут без меня? Для других они просто вещи. Холодные, пустые. Без души. Остальные люди не понимают музыки, что живёт в них, не видят её и не чувствуют. Нет, моя госпожа. Здесь всё, что я люблю. Всё, кроме вас.       — Не надо, — мягко попросила Эсмеральда, но Квазимодо решительно нахмурил щетинистую рыжую бровь.       — Нет, я должен сказать вам, —упрямо произнёс он. — Я много думал. Правда, много. Моя душа принадлежит этому месту. И человеку, который вырастил меня. Но моё сердце — ваше. И когда вы уйдёте, вы унесёте его с собой.       Повисло неловкое молчание. Оба сидели, подавленные тяжестью прозвучавшего признания. Эсмеральда подняла голову, глядя на слабо мерцающие в прорехе облаков звёзды. Отчего небо так жестоко к тем, кто больше прочих заслуживает счастья? Она не решалась взглянуть на Квазимодо, но слышала, как он сжимает кулаки до хруста в суставах. Ей было нестерпимо от того, что он переживает в это мгновение. Плясунья часто упрекала себя в том, что не может взглянуть на звонаря другими глазами. Она испытывала к нему лишь глубокое сочувствие и нежную привязанность. Она была готова, не колеблясь, назвать его братом, но не возлюбленным. Любви, той самой любви, которую женщина может испытать к мужчине, просто не было места в её сердце — там горел только неугасимый огонь ненависти, обращавший всё в пепел. Наконец девушка осторожно дотронулась до искривлённой спины горбуна.       — Я не достойна такого подарка, — сказала она.       Квазимодо смущённо вздохнул и робко улыбнулся:       — Вы достойны всех сокровищ мира. Такая прекрасная, такая добрая, вы, как солнечный луч, как капля росы и песня жаворонка. Вы помогли мне, когда все отвернулись. Даже господин. И открыли свою тайну. Доверились ничтожному уроду…       — Прошу, не говори так!       Горбун невесело усмехнулся:       — Знаете, всё моё несчастье в том, что я ещё слишком похож на человека. Хотел бы я быть совсем животным. Как ваша коза.       Эсмеральда растерялась.       — Но зачем же?       Квазимодо удручённо покачал своей несуразной головой.       — Вы и так знаете…       Она хотела утешить его, но все слова казались пустыми. Тут звонарь спохватился и, сделав ей знак подождать, с необыкновенным проворством соскользнул с черепицы. Он ловко уцепился за шею пристроившейся под скатом химеры и забрался в окно своей кельи, скрываясь из виду. Спустя недолгое время он выбрался обратно и протянул Эсмеральде что-то на ладони.       — Возьмите, прошу. Знаю, это пустяк, глупая безделица. Но он когда-то был очень важен для меня. Я хочу, чтобы он остался у вас.       Приглядевшись к странному предмету, плясунья поняла, что это маленький свисток с привязанной к нему тонкой алой ленточкой.       — Может вы однажды посмотрите на него и вспомните меня.       — Спасибо, — тепло поблагодарила Эсмеральда, принимая подарок. — Я буду беречь его.       Подцепив шёлковую тесёмку, она надела свисток, бережно пристроив его рядом с висевшей на шнурке из лавровых зёрен зелёной ладанкой. Квазимодо следил за ней полным невыразимой нежности и глубокой печали взглядом.       — Могу я попросить вас об одной вещи?       — Конечно! Всё, что хочешь, — поспешила заверить его Эсмеральда.       — Простите господина. Я верю, он не желал вам зла. Он хороший человек.       Она ждала чего угодно, но не этого. Даже в такой момент Квазимодо продолжал думать об этом человеке. В представлении Эсмеральды архидьякон был последним, кто мог удостоиться такой безоговорочной преданности, но однажды сделав выбор, она была не намерена отступаться от него. Хорошо, что ей удалось смирить гнев. Если бы Квазимодо узнал, что она послужила причиной смерти его приёмного отца, он бы возненавидел её. Он и сейчас мог её возненавидеть за то, что она сотворила прошлой ночью. Но случившееся навсегда останется только между ней и ненавистным священником. Девушка устало вздохнула.       — Уже простила, — честно ответила она.       Уродливое лицо Квазимодо просияло, но восторг его быстро сменился скорбью, когда он вспомнил, что они видятся в последний раз.       — Вы уйдёте сейчас? — упавшим голосом спросил он.       Она покачала головой; тяжёлые чёрные локоны, свободно спадавшие на её плечи, колыхнулись в такт этому движению.       — Нет, на рассвете, когда ты будешь звонить к заутрене. Я хочу послушать, как поют Тибо, Гильом и Габриэль.       — Для вас я буду звонить в Большую Марию, — сказал Квазимодо, счастливо улыбаясь и уже ничуть не стесняясь этой улыбки — невероятно безобразной, но до боли искренней.       — А тебе не попадёт? — обеспокоилась девушка.       Глаз звонаря сверкнул искрой неповиновения и бесшабашного веселья.       — Нет. Прикинусь дураком, только и всего. Всегда помогает. Что взять с убогого?       Эсмеральда от души рассмеялась, позволяя восхищённому Квазимодо вдоволь глядеть на её клыки. Чудовищам нечего стыдиться друг друга. Как и друзьям.       Едва забрезжил рассвет, позолотивший пронзающий небо шпиль собора, она спустилась на нижний ярус южной башни, где висел огромный колокол. Прижавшись к одной из опор и запрокинув голову, цыганка смотрела, как горбун, разбежавшись, повисает на толстом канате и, оттолкнувшись от стены, неистово раскачивает исполинскую медную капсулу. Безумной силы вибрация сотрясла башню, пронизывая дрожью всё здание — от свай фундамента до причудливых резных украшений на самой верхушке. Эта гудящая мощь была сравнима с яростью урагана, грозящего обрушить храм. Эсмеральда невольно пригнулась, прижимаясь к стене, всем телом чувствуя, как содрогаются древние камни. От чистоты и силы звона по коже пробегали мурашки. Звук накатывал волнами, накрывавшими её с головой, и расходился в воздухе, словно круги от брошенного в воду камня. Амплитуда колебаний возрастала по мере того, как горбун всё сильней раскачивался на верёвке. В этом необузданном действе была совершенно особая, дикая и пьянящая красота, объединявшая в себе ужас и восторг. Так мог чувствовать себя человек, забравшийся на вершину скалы в разгар грозы и глядящий на расчерчивающие небо огненными стрелами снопы молний. Жёсткие рыжие волосы звонаря стояли дыбом, кривой рот щерился в свирепом оскале. Квазимодо казался горным духом, поймавшим за хвост вихрь и оседлавшим его. В этот миг он властвовал над стихией. Лишить его колоколов значило отрубить птице крылья. Эсмеральда не могла предложить ему ничего достойного взамен. Она в последний раз взглянула на нескладную фигуру, повисшую прямо под разверстой пастью бешено раскачивающегося колокола, и стала спускаться вниз по винтовой лестнице, пронизывавшей башню словно гигантский бурав. Добравшись до узких бойниц, она рассыпалась облаком сажи, просачиваясь наружу.       Покружившись над крышами домов, она спустилась к центральному порталу, стелясь по ступеням и обтекая паперть, на которую уже потянулись первые нищие. Она пронеслась мимо особняка с крюком и лавром и угрюмой громадины Отель-Дьё с похожей на шкуру жабы кровлей, испещрённой свинцовыми наростами, устремляясь к мосту Богоматери. Знатные горожане, разбуженные небывалым трезвоном, распахивали ставни и высовывались из окон, пытаясь понять, отчего большой колокол собора, которому полагалось звонить только по великим праздникам да по случаю венчания особенно важных персон, бьёт в неурочный час. Их заполошные со сна лица позабавили Эсмеральду. Так вам и надо, ленивым лежебокам! Все честные люди уже проснулись и хозяйничали в своих лавках и мастерских, в постелях валялись только богатые бездельники, которым не нужно было заботиться о хлебе насущном. Миновав мост, застроенный домами с позеленевшими от водных испарений кровлями, она свернула в тёмный простенок и там, никем не замеченная, обрела прежнее телесное воплощение, вновь став красавицей-плясуньей, которой восхищался весь Париж. Весь, кроме двух человек. Но один из них уже получил своё, а вот вторая…       Выбравшись из тупика, девушка направилась на Гревскую площадь. На полных губах расцвела недобрая улыбка. Названная мать учила её отдавать все долги. Будет невежливо обойти своим вниманием старую ведьму. Эсмеральда не замышляла ничего ужасного. Ей просто хотелось напоследок припугнуть сумасшедшую вретишницу. Плясунье было плевать на оскорбления обряженной в рубище развалины, но совсем маленькие девочки из табора, приходившие на площадь, чтобы гадать по руке за пару медяков, часто убегали в слезах, подгоняемые проклятьями этого злобного чучела. Эсмеральде не раз доводилось утешать бедняжек. Она ещё могла понять ненависть гнусной старухи к себе, юной и прекрасной, но чем её прогневали невинные дети? Помнится, карга вопила о том, что цыгане едят младенцев. Что ж, сейчас она покажет ей людоедку.       Всё ещё невидимая для людей, плясунья неторопливо подошла к башне Роланда и заглянула в зарешёченное оконце. Полоумная отшельница бродила по своему гадкому логову. Дико тараща глаза, потрясая спутанными космами и лепеча нечто бессвязное почерневшими губами, она таскала на руках обёрнутый в тряпку булыжник, нежно прижимая его к груди. Эсмеральда с презрением глядела на это жалкое создание. Как женщина могла опуститься до такого ничтожного состояния? По доброй воле замуровать себя в грязной норе! Кормиться объедками и спать на голых камнях, надеясь выклянчить себе прощение у того, кто смотрит на созданный им мир свысока и плевать хотел на жизни простых людей. Уж лучше вечное проклятье, чем нескончаемый позор! Девушка невольно прислушалась к бормотанию вретишницы. Та повторяла одно и то же имя, кажется, женское. По её впалым щекам катились слёзы, а руки с отвратительными чёрными ногтями трепетно наглаживали холодный камень, обращаясь с ним, как с новорожденным. Эсмеральду пробрала дрожь. Она поняла, что стала непрошенной свидетельницей страшного, неизбывного горя. Злая узница Крысиной норы оказалась всего лишь матерью, потерявшей дитя. Девушка устыдилась своего замысла. Не в силах смотреть на эту разрывающую сердце сцену, она развернулась и быстро зашагала прочь, подгоняемая горьким раскаянием. Что она собиралась сделать? Разве можно было наказать эту бедную женщину ещё больше, чем её уже наказало небо? Щёки Эсмеральды пылали, в горле застрял колючий комок, а глаза неприятно щипало. Будь проклят этот ужасный город, полный зла и несчастья!       По мере того, как она удалялась от реки, колокольный звон становился глуше. Стряхнув с себя остатки чар, словно капли воды с плаща, цыганка ускорила шаг. Лабиринт улиц уводил её всё дальше, мимо церквей и аббатств, дворцов и бедняцких лачуг, полуразрушенных башен бывших крепостных стен и быстро заполнявшихся народом рыночных площадей, установленных на перекрёстках виселиц и каменных распятий. Эсмеральда думала о людях, с которыми её сводила судьба. О тех, кто был добр к ней, и о тех, кто был жесток. Она старалась отпустить их образы, как отпускают на волю птиц, томящихся в тесной клетке. Человеческая жизнь — лишь мгновение, краткое, как трепетание крыльев стрекозы, присевшей на цветочный лепесток. Её же ждала вечность. Ей не грозили болезни и старость. Её тело останется сильным и гибким, лицо никогда не избороздят морщины, а волосы не посеребрит седина. Время — великий разрушитель, стирающий с лица земли города и страны, обращающий в прах целые народы, не сможет коснуться её своей костлявой рукой. Рано или поздно исчезнут все, кого она любила, ненавидела и просто знала. Когда Эсмеральда пыталась представить себе это, её охватывал ужас, и она принималась отчаянно гнать от себя все печальные мысли. Расставаться нужно легко.       Девушка не заметила, как подошла к воротам Сент-Оноре. Пройдя под внушительной аркой, она пересекла подъёмный мост, переброшенный через глубокий ров, окружавший городские стены — весеннее половодье ещё не успело наполнить его как следует, и течение было не слишком быстрым. Вереница кибиток уже стояла на широкой дороге, идущей через усеянные мельницами холмы и луга, простиравшиеся до самого горизонта. Кони ржали, нетерпеливо взрывая землю копытами, тощие псы с визгливым лаем носились вокруг, шныряя среди колёс и путаясь в ногах у возившихся с поклажей цыган. Эсмеральду увидели издалека. Смуглые лица кочевников озарились радушными улыбками. Девушка утёрла непрошенные слёзы. Она была готова оставить прошлое и довериться будущему.