𝕷'𝖆𝖓𝖌𝖊 𝖉𝖊𝖘 𝖙é𝖓è𝖇𝖗𝖊𝖘

Глава 7

***

      Тьма опускалась на Париж, погружая его в гнетущую атмосферу насилия и вседозволенности. Улицы неподалёку от Крытого рынка стремительно пустели. Уже прозвучал сигнал гасить огни. Честные горожане спешили укрыться в своих домах, накрепко заперев двери на замки и засовы, а оборванцы, ещё днём побиравшиеся на папертях под видом немощных калек, без сожалений отбрасывали свои клюки и брались за ножи, рыская по округе в надежде встретить припозднившегося торговца или пьяного гуляку, дабы избавить их от бремени кошельков, а, возможно, и жизни. Но эта будничная суета не трогала мрачного человека в большом доме на улице Тиршап. Клод сидел за столом и, положив подбородок на сцепленные пальцы, наблюдал за пламенем свечи. Он проводил здесь уже четвёртую бессонную ночь и корил себя за безрассудство. Откуда в нём только взялась эта пустая юношеская самонадеянность? С чего он решил, будто Эсмеральда прислушается к его словам? Зачем он говорил с ней так холодно и сухо? Всю дорогу архидьякон оттачивал свою речь, но в решающий момент скатился до увещеваний мелкого лавочника. Однако поразмыслив ещё немного, он решил, что деловое предложение найдёт гораздо больший отклик в сердце колдуньи, чем пламенные мольбы. Нежные признания будили в его красавице лишь глухое раздражение и неприкрытую злость. Излияние чувств придётся оставить до лучших времён. Сперва ему нужно завоевать её доверие, доказать, что его клятвы не пустой звук. Она должна увидеть в нём мужчину, а не убогого попрошайку. Любовь не клянчат как подаяние.       Но что, если Эсмеральда не придёт? Разумеется, Клод не собирался поступать так, как сказал ей тогда, в шатре. К чему эта дешёвая театральность? У него не было намерения превращать собственную смерть в повод для грязных пересудов. Ещё не хватало, чтоб его соскребали с площади как голубя, раздавленного колесом телеги! Каково придётся Жеану, вынужденному жить с клеймом брата чернокнижника и самоубийцы? Что почувствует несчастный Квазимодо, которому случится одному из первых увидеть его разбитое тело? А ведь с каноников станется обвинить злосчастного звонаря в его гибели — братия недалеко ушла от парижской черни, мнящей горбуна демоническим приспешником колдуна, обязанным по истечении срока службы утащить душу хозяина в ад. Нет, есть много иных способов покинуть земную юдоль, не возбуждая ненужных подозрений. Просто этот был первым, о котором он подумал в тот момент. Клод был глубоко убеждён, что непременно умрёт в соборе. Должно быть, эта идея так прочно укрепилась в его сознании, поскольку он уже не мыслил себя вне святых стен. Древний храм был единственным местом, которое он мог назвать своим домом. Не считать же пристанищем этот старый особняк, наполненный образами тоскливых и мучительных воспоминаний детства, восстающих словно призрак из могилы от случайного скрипа половиц или мелькающего на оконном полотне отблеска одинокой свечи?       Фролло устало вздохнул. На самом деле он не желал умирать. Но и вернуться к прежней жизни уже не мог. Она превратилась в замок из песка, который старательно возводит на берегу реки ребёнок, не желающий замечать подступающих волн, жадно облизывающих непрестанно осыпающиеся стены. Появление Эсмеральды нанесло последний сокрушительный удар этой ненадёжной конструкции, показав всю тщету вечных обетов, ничтожество гордыни и хрупкость добродетели. Нет, прекрасная цыганка определённо не была злом во плоти. Зло не открывает тебе глаза на собственные заблуждения, оно лишь глубже уводит в непролазную чащу преступных деяний. Эсмеральда не погрузила его во мрак, но пролила свет на его истинные желания. Ему не были нужны богатство и слава, не снившиеся ни одному из земных владык. Клод отчаянно нуждался лишь в человеке, который примет его таким, какой он есть, не разнимая его душу на части в стремлении отделить дурное от хорошего.       Архидьякону вдруг пришло в голову, что философский камень — это вовсе не предмет. Что, если это определение — только метафора, и сила, открывающая суть всех вещей и преображающая их в высшую ипостась, заключена не в грубом минерале, но в живом, мыслящем существе? Фролло отёр пот, выступивший на лбу, и расстегнул ворот сутаны. В комнате будто бы стало жарче. Тени сгустились, клубясь и ворочаясь в углах. Огонёк свечи дрогнул и потух, оставив после себя сизую струйку дыма.       — Я решила принять твоё предложение.       Архидьякон резко обернулся. Эсмеральда сидела на подоконнике, в одной сорочке и босая. Чёрные локоны свободно струились по плечам, на тонких запястьях блестели литые браслеты. Большие, выразительные глаза влажно мерцали, обжигая колдовской зеленью. Маленькая дикарка была ослепительно красива и до безумия желанна.       — Ты пришла… — прошептал священник, поднимаясь ей навстречу.       Девушка легко соскочила с подоконника. Клод потянулся к ней, собираясь заключить в объятья, но Эсмеральда ловко ускользнула от него, точно порыв переменчивого весеннего ветра.       — Не так быстро, любезный! Телега не идёт впереди лошади. Сперва клянись, что не обманешь меня.       — Я могу поклясться лишь тем, что уже и так принадлежит тебе. Я говорил об этом в нашу первую ночь. С тех пор ничего не изменилось. Я исполню любое твоё желание, если ты будешь моей.       Эсмеральда подошла к нему и приложила ладонь к его груди — Клод почувствовал лёгкий укол в области сердца, которое на мгновение болезненно сжалось, сбиваясь с ритма. От маленькой кисти исходили волны жара — Фролло казалось, что он стоит у пылающего кузнечного горна. Воздух дрожал и колебался, словно марево над разогретой солнцем черепичной кровлей. От невыносимого зноя кружилась голова и ломило виски. Цыганка убрала руку, давая ему возможность вздохнуть.       — Да, я вижу. Узы нашего договора целы. Я позволяю тебе взять, что причитается.       Клод едва расслышал её последние слова. Уже не владея собой, он подхватил её на руки и отнёс в постель. Своенравная красавица оставалась гордой и властной, но на сей раз проявила куда большую деликатность и не противилась его ласкам. Когда они насытились друг другом, колдунья задумчиво склонила голову к плечу, глядя на распростёртого под ней мужчину. Священник тоже смотрел на неё, пытаясь восстановить дыхание.       — Почему ты всё-таки не убила меня? — наконец спросил он.       Она серебристо рассмеялась, сверкнув белоснежными зубами:       — О, я непременно это сделаю, когда ты перестанешь приносить пользу! Но пока я не готова с тобой расстаться. Ты ещё пригодишься мне, преподобный.       Клода покоробило это жестокое, но в целом справедливое замечание, и он поспешил сменить тему:       — Кстати, отчего ты позволила схватить себя на Богоявление? Ты же легко могла избавиться от нас обоих. Полагаю, тебя бы не остановила даже сила Квазимодо.       — Верно, — невозмутимо кивнула Эсмеральда, чертя тонким пальчиком невидимые узоры на его груди. — Но стоит ли лисице противиться, когда куры сами лезут к ней в пасть? Тебе не кажется, что хищнице разумней затаиться, а когда настанет удобный момент, сцапать глупую дичь, возомнившую себя охотником?       — И часто ты так поступаешь?       Она чуть поморщилась, выражая досаду от слишком откровенного вопроса, но всё же ответила:       — Нет, я стараюсь не причинять лишнего вреда. Не терплю напрасных смертей. Уж лучше завлечь нескольких простофиль, вроде того красивого капитана, и наведываться к ним время от времени.       Фролло подхватился, сев на постели, и вперил в изумлённую цыганку негодующий взор.       — Что значит «наведываться»? Потрудись объяснить!       — Небо! Что ты так взвился? Ничего особенного не значит.       — Вот как? Ко мне ты тоже намерена «наведываться»? А после отправишься облагодетельствовать капитана, а заодно и всех его дружков? И скольких ты так привечаешь? О, я просто жалкий глупец, поверивший, что можно ждать верности от…       Эсмеральда ловко повалила архидьякона обратно на ложе и, крепко зажав его голову в ладонях, пылко поцеловала. Он попытался было сопротивляться, но был вынужден признать, что совершенно бессилен противостоять жаркому соблазну. Да и мог ли рождённый мужчиной устоять перед этой темноволосой феей с глазами цвета весенней листвы? И потому Клод безропотно покорился её чувственному призыву, столь явно созвучному его собственному желанию, отдаваясь на милость своей прекрасной победительницы. Наконец она отстранилась, глядя на него с лёгким укором.       — Успокоился? Прекрасно. А то ты мог наговорить такого, за что мне пришлось бы хорошенько тебя проучить. Готова прозакладывать голову, что подобного ревнивца надобно ещё поискать. Разве дала я тебе хоть один повод усомниться во мне?       Он медленно покачал головой, всё ещё оглушённый недавней лаской. Эсмеральда упёрла руки в бока и грозно нахмурилась.       — То-то! Теперь к делу. Условимся встречаться здесь через каждые пять дней.       — Три дня… — хрипло отозвался Клод.       Цыганка внимательно посмотрела ему в глаза и кивнула.       — Пусть три.       — И ты поклянёшься, что не коснёшься других мужчин и не возьмёшь их кровь.       — Больно мне надо их касаться! — весело хмыкнула плясунья, но тут же помрачнев, веско добавила: — А насчёт крови… Забудь! Ты сам не ведаешь, чего просишь. Это несусветная глупость, которая в два счёта сведёт тебя в могилу.       Он ухватил её за руку.       — Нет! Поклянись! Ты должна… то есть, я прошу тебя быть только моей. Даже в этом.       Эсмеральда тяжело вздохнула:       — Чувствую, будет нелегко. Ты упрямей мула и строптивей андалузского скакуна. Но я согласна на твои условия. Не подведи меня, иначе пожалеешь.       С тех пор она приходила к нему в ночи. В назначенный день после вечерней мессы священник спешил в дом на улице Тиршап и принимался ждать. Он подолгу сидел в кресле у камина и прислушивался к малейшим шорохам, стараясь уловить едва слышные шаги босых ножек. Мысль, что она не появится, повергала его в отчаяние. Клод оставлял окно в спальне распахнутым, хотя понимал, что ей не составило бы труда проникнуть и сквозь надёжно закрытые ставни. Он лишь хотел, чтобы она знала, насколько желанны для него их тайные встречи. Эсмеральда появлялась всегда внезапно и бесшумно, заставляя архидьякона каждый раз вздрагивать, когда её лёгкие ладони опускались ему на плечи и бархатные губы касались виска.       — Я скучал по тебе, — целуя её руки, говорил Клод.       — А я проголодалась. Пойдём, — приказывала она и увлекала его вверх по скрипучим ступеням, в волнующий полумрак спальни.       Он позволял ей всё и никогда не противился её желаниям — разве может угодившая в тенета мошка противиться воле намертво спеленавшего её прочной серебристой нитью паука? То, что свершалось между ними, было дьявольски порочно и божественно прекрасно. Клод не тешил себя иллюзией относительно чувств, питаемых к нему Эсмеральдой. Говорят, цыгане, пришедшие из Венгрии, имели обычай приручать медведей. Делали они это так ловко, что суровые и опасные звери становились покорными и привязчивыми, точно щенки, с обожанием и преданностью глядя на тех, кто посадил их на цепь. Клод был таким же медведем для маленькой ведьмы. Ей, безусловно, льстила абсолютная власть над человеком, представлявшим для неё угрозу. Их отношения были для неё чем-то вроде рискованной забавы, позволявшей удовлетворить девичье тщеславие и извлечь из сложившегося положения всю возможную выгоду. А он в ожидании скупой ласки и мимолётного благосклонного взгляда был готов положить к её ногам всё, что имел. Любовь не сделала его слепцом — напротив, она, как взошедшее солнце, озарила всё, что хотелось скрыть от других и самого себя. Словно отступившие от берега во время отлива морские волны, она обнажила неприглядные и отвратительные вещи, залегавшие на самом дне его души, точно обломки кораблекрушения. Но найдя в себе смелость вглядеться в них, Клод понял, что его безумная ненависть была лишь искажённой нежностью. И теперь, освобождённая от яда ревности и злобы, эта нежность изливалась на его жестокосердную возлюбленную.       Перед рассветом она покидала его. Сколько бы Клод ни просил её остаться, она была непреклонна. Все попытки поговорить безжалостно пресекались. Сладкие, словно спелая земляника, губы мгновенно припадали к его рту, превращая все взвешенные слова в жадные стоны удовольствия. Каждый раз Клод поражался тому, насколько ничтожным и слабым оказывался разум перед зовом плоти. В самые откровенные моменты единения он просто переставал существовать как человек, становясь зверем, ведомым лишь силой первобытного инстинкта. Его личность рассыпалась в прах, сгорая на костре бешеной страсти. И Эсмеральде это явно нравилось. Она довольно улыбалась, но в этой улыбке таилась не радость чуткой спутницы, а высокомерная насмешка всемогущей госпожи. Принимая его ласки, она не спешила дарить свои. Священника уязвляло её безразличие. Удовлетворив жар вожделения, он начал мечтать о той составляющей близости, что по-прежнему была ему недоступна. Ему хотелось ощущать тепло любимой рядом с собой, когда он засыпал, чувствовать, как соприкасаются их тела, и просыпаться, держа её ладонь в своей. Но по утру оставались только смятая постель да тонкий, едва заметный порез на коже. Дурман ночной страсти рассеивался с первыми лучами солнца, чтобы через несколько дней воскреснуть с новой силой. Стоило им разомкнуть объятья, как Эсмеральда становилась холодной и надменной, всем своим видом показывая, что вынуждена терпеть его ради дела. Она не вела искушённых игр, к которым прибегали опытные жеманницы, стремящиеся получить побольше благ от попавшегося на крючок мужчины. Она в них не нуждалась, ибо превосходство её было безгранично и неоспоримо. Плясунья была восхитительна и совершенно беспощадна в своей честности.       Клод задыхался от безысходности. Он понимал, чем вызвана её неприязнь, но не знал, как переломить её. Фролло снова угодил в ловушку гордыни, низведя женщину, достойную всех царств земных, до участи гулящей девки, и теперь негодовал, что она презирает его. Архидьякон сделал круг и вернулся в исходную точку. Эсмеральда даже смотреть на него не желала, каждый раз закрывая глаза, словно отрешаясь от происходящего. И когда она кричала и изгибалась в его руках, пронзённая судорогой экстаза, Клод всё равно чувствовал, что в своих мыслях она далеко, там, куда ему не дотянуться. Она ускользала, оставляя ему лишь бренную оболочку, не позволяя осквернить то, что было единственно ценно и дорого. Стена отчуждения росла между ними, делаясь всё выше и неприступней. Он раскаивался, клялся разорвать нечистую связь и молил Бога указать путь к спасению, но наступала заветная ночь и он ждал своего жестокого ангела, готовый принять из её нежных рук боль и наслаждение. Клод владел её телом, она — его душой. Он был запятнан грехом, она же всегда чиста. У Эсмеральды была достойная цель: она жертвовала собой ради благополучия близких людей. А что было у него, кроме неуёмной жажды обладать ею всецело? Он погибал, она торжествовала. Он любил, она ненавидела.