Долги не списываются за красивые глаза

      В голове эхом отдается шум волн, что скользят по песку, щекоча голени, так размеренно и умиротворенно, почти как медитация. Каждая новая волна бьется об камушки, шелестит на грани сознания, обдает её этим запахом. Запахом водорослей. Запахом, от которого горечь появляется на самом кончике языка. Дитя пустыни так отчаянно любило воду, но так ненавидело вдыхать этот воздух, борясь с желанием заткнуть себе нос и выколоть глаза, ведь даже видя цветение она знала, какое зловоние следует за этим. Прохладный ветер, ощущаемый кистями рук, позволял сконцентрироваться, отвлечься на секунду от собственного отвращения. Скоро разлив Нила, а значит аромат от дряни, что была в реке будет стоять во всей округе, но сейчас она не в Фивах, не в Мемфисе, сейчас она в оазисе, едва пахнущим по сравнению с Нилом. И всё равно этот запах.       Она отходит чуть дальше, садясь на теплые камни и вытаскивая из-за спины хопеш. Если бы он мог покрыться пылью, он бы уже непременно это сделал, но блестящее лезвие было следствием собственного правила — оружие, это душа война, а значит, оно должно подобающе выглядеть. Её позабавила эта цитата в первый раз, ведь её душа была раздроблена, сломлена, но горела желанием блестеть сильнее золота, быть ярче солнца. И все же кинжалы ложились в руку, были легкими и быстрыми, а при правильном использовании смертоносными, а что до хопеша? Он рубил конечности, позволял пробить щит, был тяжелее кинжалов, но мог ровным срезом пройтись по всей шее. Идея казалась безумной — прямая стычка с тем, кто, скорее всего, желал ей смерти, а она предпочитает положиться на хорошо забытое старое оружие. Всю неделю она упорно тренировалась, стерев себе пальцы от тяжести и постоянных вращений в попытке осознать, как удобнее было бы отразить атаку, а как напасть. В руках Аша, которого она встретила в лагере, его клинок был как продолжение его руки, как его характер и сущность. Острый, опасный, смертоносный, но изящный в своем ремесле. Если бы Аде предложили выбрать свою смерть, то она бы непременно выбрала бы смерть от его руки, от его клинка. Тем не менее, она отмахнула мысли про покровителя и осмотрела лезвие ещё раз. Хопеш был наточен лучше, чем все её клинки и ножи, резал пергамент в воздухе, но будто бы был ей не по зубам, хоть и ощущался хоть каким-то преимуществом, вселяющим страх во врагов одним своим видом. Он просто не лежал в руке.       Она слышит голос Хему, что идет прямо к ней, но от чего-то шум волн становится сильнее, пока не заглушает все остальные звуки, пока картинка перед глазами не расплывается, словно она теряла сознание и вот-вот должна была упасть, но её тело изначально не имело веса, быть может, она и не сидела на камнях? Это просто фрагмент её размышлений, что память воссоздает вместо пробелов, стараясь вернуть её рассудок к спокойствию. Трудно было верить даже себе, когда части жизни просто вылетали из головы, прекрасное преимущество, опыт тысячи битв, пусть и не все были битвами на клинках: битвы с убеждениями, с собой, со своей судьбой. Её казалось, что она совершенно голая стояла посреди поля боя. Сознание медленно возвращается к ней.       Храм. Его построили недавно, даже поставили хорошую мебель, на которой они сейчас располагались. Она спокойно о чем-то думала, что-то говорила, но слышала так отдаленно, пока звуки не стали хорошо различимы. Подлокотники из дерева, и она подушечками пальцев ощущает натертую до блеска поверхность. Вокруг нее умиротворенная обстановка, рядом сидит Хему. Взглянув на него, можно понять многое: он кусает губы, пальцами стучит по коленке, взгляд бегает в попытке отвлечься. Что послужило причиной такой реакции? Зачем они вообще сидят здесь? Исса тоже был здесь? Не похоже, весь она не видит его, а значит это встреча с наставником. В комнате ещё какой-то запах и глаза невольно ищут источник: благовоние, масла и чай. Последний стоит прямо перед ней, но она не спешит его пробовать, лишь вглядывается, принюхивается, не сдвигаясь с места. Сколько черномагов она повидала? Сколько из них были достаточно человечны? Аш рассказывал про тех, у кого остается тепло души, однако Ада была «забавной» по словам бога. Словно балансировала на грани, сохранив лишь часть себя настоящей. Такой ответ не радовал, потому что не давал конкретики. Она сохранила тепло или же отчаянно за него боролась? Середины не существует, а значит она либо как все черномаги, либо как все люди. Девушка снова смотрит на чашку. Чай пах приятно, но специй в нем было больше обычного. Ещё будучи ученицей своего наставника, она усвоила урок: еда в доме незнакомца — потенциальная опасность. Учитель не жалел её, напоив хеком и оставив почти на сутки парализованной, сказав напоследок, что ей стоит почувствовать себя полудохлой овцой на столе мясника. В таком состоянии её могли бы убить, насиловать, пытать и это было достаточным уроком, чтобы начать бояться. Тогда, лежа на полу собственного убежища в одиночестве она ощущала себя беспомощной, а часы тянулись как каучук, по крупице сводя её с ума. Такими, в прочем, были все его уроки: она резала руки, калечилась, сама вправляла вывихи, готовила из того, что было на расстоянии вытянутой руки. Наверное, теперь она выжила бы и без руки или ноги, смогла бы видеть одним глазом или делится информацией без языка, но при этом она оставалась все той же маленькой непонимающей ничего девочкой в его глазах. Приговором наставника было два года, что она протянет в некромантии, с тех пор прошло четыре. — Ада, — этот голос вырывает её из мыслей, смесью страха и отвращения отдается где-то внутри, ведь она узнала его. Она догадывалась, кто мог быть под маской, но не хотела раньше времени строить догадки, не хотела верить, что Хему попал под то же влияние. Теперь правда была очевидной. — Вы знакомы? — брат не улыбается, он смотрит на нее прямо, вопросительно и с некоторым недовольством. Не надо быть мудрецом, чтобы знать какая хрупкая вещь доверие. Прямо сейчас она теряла его доверие с каждой секундой своего молчания. — Наставник, — одними губами произносит она и улыбается. Исход предсказуем, действия интуитивны, как и разговор между ними. Свое преимущество в знании того, что он наплел брату стоило придержать, — у талантливых некромантов одинаковые корни. — Возможно ты переоцениваешь мое влияние, я ведь не делал на тебя больших ставок. Громкого имени ты добилась сама, — он говорил медленно, стоя на против неё возвышающейся угрозой, с такой отвратительно-культурной манерой. Он не просто считал, что он более чем достоин похвалы, наставник даже был несколько оскорблен тем, что она принизила его, назвав талантливой себя. Девочка, что училась дольше других, девочка, что была его головной болью. Будь его воля, он запретил бы Аде даже смотреть на себя, но сейчас они оба лгали, льстили и старались быть лучше, чем они есть, скрыв клыки за милой улыбкой. — Громкого имени это слишком сильно сказано, — её улыбка очаровательна. Она не испытывает ничего, лишь притворяется, что реагирует, стараясь держать себя в руках, — рада видеть вас в добром здравии. Не хотите присоединиться к нашему чаепитию? — Предпочитаю вино или хек, но благодарю за предложение, — Ада не видит его лица, он не читает её мысли, но их знания друг о друге позволяют им понять и без этого, что опасения насчет чая были оправданы, — как давно ты в Сивах? — Около недели, — тянет время, потому что ответ он прекрасно знает. Ада лишь догадывается что пойдет следом. — Это как-то связано с яростью эпистата и шумихой в храме Амон-Ра? — провокация, от которой зубы скрипят. — Не думаю, — Хему опускает взгляд, — по слухам там было трое, а я предпочитаю работать одна.       Теперь он смотрит уже на другого своего ученика, Ада разве что не осязает его взгляд из-под прорезей маски. О, наставник впервые повелся так легко на её ложь, перекладывая ответственность на жрицу, с которой говорил Хему. — А как давно вы здесь? Слышала эпистат приехал в город как раз, когда Сивы покинул могущественный некромант. Не ожидала увидеть вас здесь, — в этот момент к ним вовремя подошла жрица, так удачно принося кувшин вина для их наставника, а пока он отвлекается Ада сгибает средний и безымянный палец и прикладывает их к ребру другой ладони, чтобы это видел только Хему. «он лжет»       Указательным и средним она показывает на глаза, отводя их после вниз, стараясь при этом не сильно махать руками и держа их у коленей. «наблюдай»       Указывает на чай, после кладет руки крестом на грудь, делая вид, что поправила платье, когда наставник к ней оборачивается, снова возвращая улыбку. «смерть»       Восемь жестов, что когда-то ей показала тоже шезму, молодая и забавная девушка, которую не спасла её хитрость и множество придуманных ей и поистине удивительных идей. Ада усвоила урок, который не успела усвоить более молодая онейромантка, доработала ещё один и теперь это сыграло на руку. Будто предчувствуя она показала их Хему незадолго до этого. — Так, о чем мы? Кажется ты, Ада, хотела о чем-то спросить? — мужчина оставил бокал в покое, в любом случае он не стал бы показывать им свое лицо, так тщательно скрываемое все эти годы.       Такая тайна явно стоила того, но если Хему не знал причины, то Ада уже знала: не он первый скрывался от бога, не он последний, но, что забавно, Аш не спрашивал про наставника, он говорил лишь про Хему, который пару раз сделал что-то не так. Скрывался ли наставник от другого бога? — Ада, хотел спросить, у тебя уже прекратились приступы? — секундный ступор девушки дал премущество, — в прошлый раз ты пришла ко мне в крови, сказала, что ты виновата в смерти семьи и что-то нашло на тебя тогда, а потом ты снова все забыла.       В ней гнев смешивается с желанием вырвать язык ему прямо сейчас, но девушка лишь улыбается более ядовито. Он играл с её амнезией, пытался подставить то, чего не было, не зная про её чутье. А ещё ему было не выгодно оставлять Хему в её союзниках. Не сейчас, нужно подобрать момент. Мужчина помнил её ещё не умеющей лгать, это было единственным преимуществом, которым она могла воспользоваться. — Нет, все уже прошло, я к вам хотела обратиться по другому вопросу, — она ставила все, рисковала абсолютно всей встречей, но от чего-то хотела верить себе, — вы знаете, как скрыться от кого-то куда более сильного, чем человек?       Последние слова звучат так отдаленно, а сознание утягивает её назад. Это все она лишь вспоминает? Так, где сейчас настоящая она? Её тело будто бы парит, ощущает невесомость и холод. Может она уже умерла и сейчас боги вместе с ней смотрят её воспоминания, чтобы решить, насколько честной она была? Что плохого успела сделать? Нет, вряд ли смерть выглядит так. Тогда как ей выбраться из этого плена воспоминаний? В этот короткий антракт она даже не успевает завершить мысли, как картинка снова проявляется. Она приближается к этому свету как мотылек к костру, надеясь лишь узнать, чем все кончится.       Глаза слепит от солнца, пока она продвигается вперед, следуя за наставником вместе со своим братом. Какая-то неуверенность внутри нее встает комом в горле. Только теперь Ада осознает: рядом с ним она не чувствует себя в безопасности, это больше похоже на косулю, пытающуюся сбежать от ягуара. Весь этот страх растворяется, когда за спиной ощущается хопеш, но в то же время пальцы едва подрагивают. Наставник не идиот, чтобы лезть в открытый конфликт. Шаг размеренный, спокойный, а вот впереди идущий торопится, следит за тем, чтобы их видели как можно меньше людей. Массивные тяжелые двери и внутри них — зал. Свет в него практически не попадает, на полу круг с иероглифами и алхимическими знаками, а мужчина все идет вперед.       Ада останавливается перед кругом машинально, глазами проходится по каждому символу и все пытается понять задумку. Наставник не помогает просто так, ему что-то надо. Несмотря на свою подкованность в проклятиях и ритуалах она едва ли может понять и половину. Часть символов используется как подавление, часть отсылает на божество. Для чего оставшиеся? — Иди сюда, — наставник до этого копавшийся в книгах останавливается на одной и рукой её манит к себе. Как и предполагалось Ада идет через круг, но опоминается, оказываясь уже на середине. В памяти резкой вспышкой возникает воспоминание. Девушке знаком этот ритуал, физически она не может прочитать, но на уровне сознания знает. — Хему беги! — это последние слова, перед тем как её наставник разворачивается, занося руку с кинжалом. Удар, который отразить слишком просто, но у нее доли секунды чтобы вытащить хопеш или собственный клинок. И вдруг боль ощущается сбоку. Второе лезвие было у него в руке, примотанное к кисти, ждущее своего часа. Словно змей он никогда не дрался честно, вот и сейчас ловил её на тех же ошибках. — Единственное мое освобождение бога — это твоя смерть, — она рычит как дикий зверь, когда он проворачивает нож два раза и пропихивает дальше. Металлический запах бьет в нос, пока ткань её платья пропитывается кровью, пока пачкаются её руки и она отшатывается. Ей больно. В ушах шумит, звуки сливаются в один фоновый гул, мешая как-либо среагировать. С писком в ушах, иглами впивающимися в мозг она также видит хаотичные воспоминания, заполняющие её сознание. Боль от падения практически не ощущается, но она даже не понимает, когда закрыла глаза. Какая бесславная смерть. Тело трясет как в припадке, пока изо рта слышится только несколько слов, но девушка их не слышит, она их даже не говорит.       Лунный диск на черном небе, стены песочно-коричневые, на них сотни иероглифов. Их не понять, не рассмотреть, но боль пронизывает тело. Она смотрит на них не как зритель, как пленник, ожидающий смерти. Единственное чувство внутри этого тела — ярость. Кости ломаются, её тело деформируется как по команде, пока она дергает руками и ногами, прикованными цепями к полу. Её утробное рычание становится громким, напоминающим многоголосый крик, рев дикого зверя и что-то потустороннее, пока в какой-то момент боль не сменяет спокойствие. Тело висит в воздухе, парит над полом, едва обдуваемое сквозняком. Оно исписано иероглифами, что переливаются золотом, а потом становятся кровавыми шрамами. Внезапно становится тепло и приятно. Теперь она совсем маленькое тело, поэтому её держат на руках, ей вытирают слезы, ей поют колыбель, но ярость никуда не делась, она растет вместе с ней. И вот она уже взрослее. Только начинает жить, босыми ногами бегая из комнаты в комнату, а после что-то противное ощущается каждым вздохом. Запах разлагающейся плоти, цветения и воды. Её тело горит от многочисленных ударов, она снова оказывается на полу, но уже слышит женский крик, удар и ещё один крик. Женские руки из последних сил хватают её за плечи, но единственное, что пульсирует в её голове — жажда крови, подправленная бушующим ураганом из ярости, скорби и отчаяния. Картинки сменяют друг друга так хаотично, воспоминания обрываются в середине, чтобы следующее началось с конца. Они становятся быстрее до тех пор, пока она не перестает понимать слова, остаются лишь звуки, хруст костей, крик, а после все исчезает. Перед глазами становится светлее. На нее смотрит красный диск, укоризненно, непонимающе, но этот взгляд успокаивает пламя внутри. Постепенно на место гнева приходит временное умиротворение.       Она просыпается, чтобы тут же почувствовать боль внутри, воду, окутывающую тело и то, что она захлебывается. Движения руками хаотичны, но она отталкивается всеми конечностями, чтобы приблизится к водной глади, к солнцу едва видневшемуся вверху.       Девушка выныривает из воды довольно быстро. Жадный вдох порождает кашель, выгоняющий из легких воду, её почти тошнит. Тело трясет от холода, сгибает напополам от воды, что тело упорно выгоняет из себя, от чего она обхватывает себя руками и ощущает лишь голую кожу. В голове столько вопросов, но она обнимает себя за плечи, чтобы хоть как-то успокоить панику. Сознание цепляется за любую возможность осознать окружение и первое, что она чувствует — этот омерзительный запах. Все вокруг красное.       Ада поднимает глаза, чтобы с ужасом осознать — это Нил. Багрово-алый, зловоние которого вызывает тошноту, а она только что вылезла из него практически чистая. Последнее воспоминание обрывалось на ударе ножом, а после она совершенно ничего не помнила. Как оказалась здесь? Почему вылезла из воды? Ноги еле слушаются, но она идет к берегу, наступая на камни, что впиваются в голые ступни, но это не так важно. Все тело болит, словно её скинули с вершины храма, а думать получается едва ли. Единственное, что попадается на глаза — небольшой домик прямо у самого берега, который чудом не затопило. Идет ближе, суставы ужасно ломит, но вот уже дверь впереди и ей нужно только дернуть ручку, как прямо из дома доносится голос. Приглушенный, немного сипящий. — Давно же тебя не было, потерянная душа, — сердце уходит в пятки, но все же это не самое странное, что произошло с ней за сутки, — бочка с чистой водой стоит на углу. Возьми со стола ткань, а потом проходи в комнату.       Быть может, добродушный хозяин перепутал её с кем-то, но жизнь Ады не раз доказала ей, что возможности надо было использовать. Тем более, что чувство омерзения никуда не делось. Очнуться в столь поганом месте, хоть и священном, было не так приятно, как хотелось бы. Водные процедуры не заняли много времени, и она, ведомая любопытством, все же проходит в комнату, где мужчина восседает напротив стола, вычерчивая иероглиф за иероглифом. На ней лишь платье из светлой ткани, перевязанное на талии кожаными обрезками, у нее нечем даже защитить себя. — Амат, утерявшая величие, утерявшая память, но аллигаторы тебя даже не тронули, — его лицо, видавшее множество годов, было в морщинах, волосы уже давно стали седыми, отливавшие серебром, но он сидел ровно, руки его не дрожали, а глаза не щурились. Казалось, что в это тело вдохнули более молодую душу. — Меня зовут Ада, — она смотрит на него упрямо, пока он продолжает писать, не поворачивая к ней головы. Казалось, даже боль отступила, чтобы не мешать концентрации. — Ты сама дала себе это имя, но оно не отражает и половины твоей сути, — он качает головой, но при этом улыбка трогает его губы, словно Ада маленький ребенок, пытающийся доказать обратное очевидному, — твоя судьба трагична, но ты так упорно сражаешься, разве у тебя нет вопросов? Как красноволосый юноша, знающий про человека сокровенное, не знает ничего о тебе? При необходимости он даже не всегда может найти тебя. Твои глаза, похожие на разлившийся Нил и твои раны, заживающие столь быстро. Что есть жизнь в забвении для человека? Что есть смерть и перерождение для бога? — Откуда тебе это известно? — её рана на животе действительно бесследно пропала, оставив узкий тонкий шрам, явно не подходивший для столь большой раны. Пальцы коснулись живота невольно, чтобы подтвердить догадку. Её руки невольно берут со стола нож для готовки, разворачивая его на старика. Ощущение, что он знал про неё больше, чем она сама делало её столь уязвимой, будто он копался в её внутренностях и душе одновременно. — Оружие ни к чему, Амат, — рукой старик указывает на место рядом с собой, — но если тебе спокойнее, то можешь просто положить его рядом с собой. Выпей со мной чай, отдохни, прежде чем снова лезть в гущу событий. Наш разговор будет долгим. — Я Ада, а не Амат, — хмурит брови, опуская оружие скорее из вежливости, — откуда тебе столько известно? — Яростная, любопытная, — даже сейчас он не отвлекается от письма, поддерживая диалог одновременно с заполнением пергамента, — столь много уверенности, но при этом, ты даже не можешь доказать себе, что я не прав.       Девушка обходит его по кругу, но только чтобы заглянуть в глаза и увидеть, как те светятся золотом. Внутри все сжимается, возвращает её к истинному страху, что испытывают люди при встрече с необъяснимым. — Ты… этого не может быть, — от осознания даже вдох сделать трудно, она буквально цепенеет, не в силах больше что-то сказать. — Всего лишь такой же, как и ты.