Долги не списываются за красивые глаза

      Она тянет руки к солнцу, складывая ладони в треугольник, словно заключая его в ловушку, едва ли щурясь от яркого света между её пальцами. Те, кто выросли в пустыне привыкли к светилу, что сопровождает их в любое время года. Такая забава надоедает быстро, и она встает прямо, рассматривая свою тень. Примерно два часа от середины дня, а значит скоро должна была вернуться её мама. Регулярность породила привычку. С ловкостью кошки та встает на оконный проем, подпрыгивает и хватается за выступ, подтягиваясь. Пусть ей не разрешали лезть на самый верх, но ей нравилась высота, на которой даже ветер ощущался сильнее. Ей хотелось быть птицей, распахнувшей крылья и взмывающей высоко в небо, туда, где ветер сильный настолько, что гоняет облака. С уступа она перелезает на выпирающий из стены камень и карабкается выше, пока не окажется на самой высокой точке. Уже оттуда открывается вид на город: богатые дома, рынок полный товаров, на котором мама продавала различные украшения из глины. Иногда Ада наблюдала отсюда за жизнью города, свесив ноги вниз и подставляя лицо потоку свежего воздуха. В этот же раз она не видит прилавка с украшениями матери, не видит никого из знакомых ей людей, от чего тревога когтистыми лапами царапает разум, обволакивает её, как утопленников вода. Детское лицо хмурится, а большие серые глаза вспыхивают алым. Её отличие от обычных детей было в способностях, что находились под строгим запретом. Другие варианты и компромиссы всегда пресекались на корню. Сейчас же никто не наблюдал за ней столь пристально, тем более чутье почти незаметная способность, одна из самых тихих. След, что вел от привычной лавки, уходил вдаль, ближе к конюшням, куда они не ходили. Тот большой красивый дом был домом эпистата, известного не самым хорошим нравом. Горожане одновременно боялись его и уважали. У Ады же было свое мнение: лжец, пользующийся собственной властью и доверием Фараона — не более.       Недолго думая, Ада спрыгивает вниз, на стог сена, пугая животину, что так вовремя подошла поесть. Со второго этажа это равносильно прыжку на кровать, но здравый смысл подсказывал, что с большей высоты прыгать не стоит. Девчонка накидывает на себя сумку со свертками, чтобы сойти за ученицу писца и не привлекать внимания. В свои шесть она была умная не по годам и чуть выше сверстниц, из-за этого весьма легко было сыграть тринадцатилетку, которую просто взяли на обучение чуть раньше. Перескочив запертые ворота собственного дома, она накидывает капюшон и быстрым шагом идет ближе к рынку, укрывая свои глаза от других. Её внешность была отдельным вопросом: русые волосы, светлая кожа и серые глаза. Кто угодно, но только не египтянка, и хоть Фивы и относились к чужеземцам лояльно, внимания к ней каждый раз было с лихвой. Жизнь по ту сторону ворот была столь заманчива. Как всякий живущий в золотой клетке она хотела на волю, хотела быть обычным ребенком, который не выбирался бы в город только с матерью до храма и не слушал бы о том, что все это лишь для её блага. Лошади, верблюды, специи, множество одежды и предметов искусства, пестрящих своим разнообразием, все кружилось калейдоскопом, но среди этого не было ничего, что принадлежало бы их мастерской. Ада помогала с каждым изделием: перемалывала минералы в ступе, подготавливая краски, расписывая ими каждое из изделий, а часть из них делала сама. Помимо этого она делала плетеные браслеты из всего, что попадалось под руку, поэтому знала весь ассортимент их товаров.       Как хищник она выискивала её следы и запахи, которые Ада различала с помощью своей способности. Не замечая ничего вокруг, она идет вперед, маневрируя мимо людей, пока чья-то рука не хватает её за плечо, довольно грубо оттаскивая в сторону. От негодования Ада готова была рычать и драться, приняв незнакомца за очередного наглого торговца, но, на удивление, этот самый незнакомец вытащил её с дороги за секунду до того, как по ней проскакал отряд фараона, чьи лошади могли бы затоптать Аду. Этим людям было безразлично на проблемы обычных людей. Поднимая голову, она замечает, что незнакомец тоже закрывает лицо капюшоном, но отливающие красным глаза трудно спрятать, когда смотришь на человека ниже. Вместо удивления на её лице проскакивает усмешка, одновременно и благодаря мужчину и показывая, что та справилась бы сама. Её вырастили чересчур самостоятельной, отказывающейся от посторонней помощи, чтобы не быть должной, но незнакомец удивлен усмешкой, а не внешнем видом девчонки, не её точно таким же глазам. Стоило мужчине отвернуться на секунду, как Ада уже исчезла в толпе людей, следуя в назначенное место. Сейчас все было не важно, потому что в груди поселилось мерзкое чувство опасности. В ней и так не было той детской радости или любознательности, было лишь слишком много мыслей, которые даже взрослыми не назовешь. Скорее они были характерны для существа, прожившего достаточно долго, чтобы уметь определять людей по лицам, знать время и науки, которые не подвластны и многим взрослым, даже уметь читать и писать. В её возрасте ей и половина из этого не нужна была, мысли просто били в голову урывками, кошмарами мучали по ночам. Ада хотела резвиться и ловить бабочек, танцевать под музыку странствующих музыкантов, а вместо этого сгибалась в приступах на полу своей клетки, под названием дом. Единственный родной человек чего-то не договаривал, ведь мать не была удивлена её поступкам, знаниям и реакции. Это воспринималось как само собой разумеющееся и нормальное. Странностью было даже то, что она просила не показывать людям свои умения и на этом их разговор заканчивался. Не нужно было быть мудрецом, чтобы понять, что она чего-то боится достаточно сильно, чтобы молчать об этом.       Оба охранника смотрели на Аду как на попрошайку, коих было много в городе, но ей нужно было внутрь и ножом, спрятанным за тканью платья дело не решить. Это было ещё одно «но» в их небольшой семье. Тяга Ады к диким животным была почти нездоровой. В то время, как люди охотились на косуль и фламинго она шла к хищникам, но уже не с целью охоты. Что-то внутри нее было дикое и яростью отдающее в голову в моменты несправедливости и это «что-то» защищало её всегда. Совсем маленькая Ада могла лежать в тени с леопардами или же на берегу гладить аллигаторов, не ощущая рядом с ними ничего, кроме спокойствия. Те не видели в ней врага, а нож был защитой от людей, которых наоборот тянуло к Аде как мух на сладкое. Совсем юная, колючая на язык и с отвращением реагирующая на льстецов была той, кого всегда хотели проучить за дерзость.       Полгода назад её даже хотели отвести в храм, в который отцы вели своих четырнадцатилетних дочерей на ритуальное совокупление с жрецом, отдавая дань богам таким образом, но ей было шесть. В тот вечер она изрезала мужчине лицо и руки, и видят боги, она бы лишила его языка и глаз, если бы стража не спугнула её. Именно в тот день с чужой кровью на руках она поняла, что мирная жизнь вряд ли ей светит, а мать окончательно заперла её в четырех стенах «для её блага» В тот вечер глядя в отражение Нила она видела не себя. Там отражалась молодая девушка, красивая и опасная, с яркими алыми глазами и клыками как у зверя, видными лишь когда она улыбается. На её голове и шее золотом нарисованы иероглифы, а на лице её серпом красовалась ядовитая усмешка, пока она разглядывала маленькую девочку в отражении, как свою добычу, стараясь уцепиться за неё руками, одними губами нашептывая ей одно только слово. «Моя»       Чудовище, которое ты знаешь всегда лучше чудовища, которого ты не знаешь. Вот так и она подружилась со своим демоном, ярко обозначившим свое присутствие и желающим выбраться наружу, рвать на куски неверных, следуя божественным законам. За шесть месяцев Ада привыкла. Все то, что мама запрещала Ада позволяла, давая волю своим демонам и тогда её перестали мучать кошмары, руки перестали дрожать, а голова кружится. Она ужилась с «чудищем», что требовало лишь немного свободы, как компромисс обходясь без крови. Вместо этого она ранила словами, манипулировала, выжимая нежеланных гостей из дома без насилия. Достаточно было создать некомфортные условия. Надавить на больное, обыграть в споре или настольной игре. Люди словно грызуны сами лезли в ловушку, пока не осознавали, что проиграли. В обмен на свободу Аде открылись новые границы, способности, о которых она могла только мечтать и знания, что лились потоком, а не вспышками и приступами, как раньше. Это было даже забавно. Сама Ада будто бы просто расслаблялась, пока её тело двигалось самостоятельно, пока слова говорились без её усилия. Сначала это пугало, но стоило немного привыкнуть и вот уже другой результат. Стоя напротив охранников она делает глубокий вдох, вызывая внутреннего демона, отдавая ей эту разборку.       Светлые руки стягивают капюшон, чтобы открыть свое лицо. Та, что внутри, смотрит в их глаза, выискивая за что ухватиться, начиная напевать тихо колыбельную. Замирая, мужчины не успевают и осознать, что происходит. Сознание противиться, но они уже ничего не могут сделать, когда их колени подгибаются и они сползают к земле. Проснувшись через час, они и не вспомнят, что именно случилось. Сбросят все на перегрев и забудут окончательно. Ада же перешагивает их тела и идет дальше, теперь уже юркая между деревьев и колонн. Все же подобные фокусы выматывали и усыплять всю стражу не выйдет.       Её волнения подтвердились, когда в конюшне она нашла лошадь, снаряженную в дальнюю дорогу и оставленную совсем одну. Стража не катается в одиночку на долгие расстояния, а эпистата окружает целая свита. Это же наоборот было похоже на побег. В сумках, закинутых на кобылу, была и запасная одежда, и фляга с водой, папирусы и прочие мелочи для дальней дороги. От разглядывания её оторвал женский крик, что неприятно резанул сердце. До боли знакомый, ударивший адреналином в голову. Вскочив на лошадь удивительно быстро, девчонка, не думая, схватила копье, попавшееся под руку, и направила кобылу в сторону источника звука. Её ноги не доставали до стремени, но навыков хватало, чтобы уверенно держаться, ногами обхватив бока животного. Подоспела она вовремя, застав не самую приятную картину: мужчина, чьего лица она не смогла разглядеть из-за маски и накинутой черной накидки, заносил меч прямо над её матерью, пока та пятилась назад. Та безоружная, в одном лишь платье, выглядела, как птица в зубах хищника. Лошадь отвлекла его, заставив попятится назад, чтобы увернуться. Шансов напугать было мало, но Ада скакала вокруг него, крепко держа оружие в руке. Она не готова была атаковать, лишь защищала женщину, что успела уже подняться на ноги. Девчонка смотрела в прорези маски, чувствуя, что единственное, что их объединяет — ярость, желание броситься, пресеченное лишь здравым смыслом. Мать Ады в секунды вскочила на лошадь, как только та оказалась достаточно близко, отбирая у дочери поводья и направляя лошадь к выходу. Стража уже успела выбежать из дома и направиться к конюшне для преследования. — Я же говорила тебе сидеть дома, — её голос дрожал от страха, но женщина не сбавляла темпа, придерживая собственную дочь рукой, — боги, Гептет, а если бы он тебя ранил?       Это имя неприятно полоснуло по ушам, оставшись осадком на душе. Было невероятно гадко, ведь она заставила мать волноваться, но и спасла её. Что было бы не последуй она за ней? Возможно, его целью была вся их семья и тогда она погибла бы следом, не ожидая убийцу у себя дома. — Он хотел убить тебя, — девчонка не смотрела вперед, она лишь сидела рядом, уже зная конец их разговора, — если бы я не пришла, ты бы могла умереть. — Геп, прошу, тебе сейчас нужно заботится о себе. Я не хотела, чтобы день, когда тебе придется покинуть Фивы настал так быстро, но… — Ада спиной чувствовала, как слова женщины режут ей сердце, — ты умная не по годам и я люблю тебя, поэтому тебе придется скакать в Мемфис самой. Я постараюсь найти тебя там, как только смогу.       Только они приехали во двор, как женщина спрыгнула с лошади, ворвавшись в собственный дом ураганом. Счет был на секунды, когда на спиной послышался характерный звук, обозначающий, что отряд уже поскакал за ними. Девчонка не слезала с лошади, лишь воткнула копье в землю, дожидаясь, пока мама вернется, но, когда та вышла в том же платье, Ада поняла, к чему идет дело. Женщина дрожащими руками протянула ей амулет с красным камнем внутри, сжав ладонь дочери своими пальцами. — Запомни, отныне тебя будут звать Хатшепсут. Никому не говори свое настоящее имя, никому не верь и не показывай все то, что ты умеешь. Растворись в толпе, притворись обычным ребенком. Ты поняла меня?       Этот страх, окутавший женщину, был практически осязаем и впервые Ада ощущала себя столь беспомощной. Та уже приняла решение и оспорить его было невозможно, как и все остальные её решения. Для неё Ада была смыслом жизни, ради которой она готова была поставить на кон все. Однажды, она даже воскресила её, за что вряд ли бы попала в поля Иалу. Этот закон был нерушим, мертвый место в могиле, а не среди живых, но ей было плевать. Столь долгожданный ребенок стоил все тех трудностей, что она преодолела. — Мы же встретимся в Мемфисе? — вопрос, на который девчонка уже знала ответ, она все понимала и это разбивало её мир на осколки. Теперь она будет одна, ей придется выжить и, ради всех усилий матери, жить дальше, не ища смерти раньше, чем потребуется. — Обязательно, — женщина, столь бойкая и готовая на безумства, сейчас была напугана и сломлена, но улыбалась из последних сил. Все это ложь, для осознания которой не нужны были даже способности. — Мама, я не хочу, — Ада мотает головой, пока её глаза наполняются слезами. Сейчас она была ребенком, самым обычным, не с чудищем внутри, а поистине человечным, — не покидай меня, пожалуйста. Я не смогу одна. — Ты всё сможешь, родная, ты необычный ребенок. Я всегда была против твоих способностей, потому что люди могли не принять тебя или из зависти причинить боль, но сейчас ты вольна использовать их как посчитаешь нужным. Только прошу, не впадай в крайности. Ты помнишь свое имя? Ифресет — значит «любовь Сета». Если другие боги отвернутся от тебя, пусть владыка хаоса будет милостив и не даст тебе сгинуть в красных песках, — услышав свист её мама лишь выругалась, а после вручила поводья дочери, — я верю в тебя, Геп, так и ты поверь в себя. Вперед!       Хлопнув лошадь по бедру, она улыбнулась в последний раз, сдерживая слезы, а после скрылась за дверьми дома, к которому уже скакали стражники. Как по приказу они остановились, не последовав за Адой, а остановившись прямо перед воротами. Человек в черном так и смотрел на неё, пока крыша дома пылала от кинутого в неё факела. Все это оставалось позади: город, горящий дом, тот человек и её мать, которую она вряд ли когда-то увидит живой. Она скакала быстро, пока город не превратился в тонкую полоску, едва видневшуюся на горизонте, а слезы капали на черную гриву животного, щипали глаза, не останавливаясь.       Все свое детство она обжигалась, царапалась и выворачивала суставы, думая, что боль от огня была самой большой. Теперь она понимала, что это не так. Боль от утраты пронзала тело, выворачивала душу так, что Ада готова была сгореть заживо в том же доме, лишь бы не знать, не видеть, как дым возносится в небо, а где-то там остается бездыханное тело родного человека. Она плакала долго, пока животное уносило её дальше от городов, в самое сердце пустыни. Словно следующее чьему-то зову оно сбавило темп, когда девчонка от бессилия рухнула на массивную шею. Измотанная рухнувшими на неё эмоциями и ответственностью. Теперь её выживание лежало в её маленьких ладошках комком глины, из которой ей нужно было вылепить сосуд под названием будущее.       Этой ночью в пустыне под звездным небом ей снился сон. Другая жизнь, где она, взрослая и высокая, гордо шла по улицам, держа в руке длинный хопеш. Серебряный полумесяц, украшенный темными камнями, поблескивал на солнце, пуская солнечных зайчиков на стены домов. Она шла по вымощенной дороге, по бокам от которых стояли люди. Кто-то из них замер от страха, кто-то склонил голову в знак уважения, а она царапала плитку тонким клинком, подняв голову вверх, показывая свою силу и власть. Внутри разливалась жестокая радость, она рокотала внутри, стремясь перейти в хохот, но ограничивалась улыбкой. Земля, принадлежавшая богу Хаоса, так радушно принимала её, пока она проходилась взглядом по подчинившимся. Они ожидали жестокости, но та лишь радовалась, каждым медленным шагом приближаясь к храму. Остановившись на ступенях, она окинула взглядом окружавшие её земли. Те были высушены недельной жарой, а люди вытирали пот со лба, хоть и терпели, стоя под палящим солнцем. Они уважали богов, готовы были терпеть что угодно, но их бог не был жестоким. Защитник земель, помогавший людям выстоять и в битве, и в засушливые месяца. Девушка развернула серп вперед, выставив его перед собой, а после вскинула в небо, так и замерев, под удивленные лица людей. В этот же миг с неба капля за каплей начинался дождь. Капли падали на раскаленный песок, на высушенную почву и людей, изнывающий от жары. Это был один из подарков красным пескам и людям, живущим в них за столь радушный прием. Пока те разбегались по домам, чтобы наполнить бочки она лишь улыбалась, вдыхая эту радость как нектар. Убирая хопеш под ремень на талии, она наслаждалась и не было для нее ничего лучше, чем вера в нее, как в божество, питавшее это тело. Её руки проходятся по шее и волосам, зачесывая их назад. Мышцы расслаблялись, пока в нос бил любимый запах сырых камней. В первый же день она ощутила такой прилив сил, какой долго не могла ощутить, но она знала, как ждет её он, кто защищал эти земли и был так добр, чтобы позвать в собственный храм. Заставлять ждать было невежливо. Она становится почти невесомой, тенью дикого зверя скача со стены на стену, заполняя эту комнату смехом, а после прыгает в самый центр, появляясь снова. Девушка разглядывает кожу на руках, что отдает холодным блеском, как в старые времена, когда у неё был свой культ и свои жрецы. Ощущая растущую силу, она кружится, чтобы остановиться ровно в тот момент, когда двери внутренней комнаты распахнуться и она увидит рубиновые глаза с интересом её разглядывающие. Тот, кто пригласил её сюда, тот, кто захотел разделить с ней эти земли для защиты. — Гептет, держащая нож, несущая смерть и пожирающая осужденные души…       Проснувшись от долгого сна Ада теперь смотрела на себя в зеркало, не помнящая ничего, кроме храма, где меджай подобрал её, и собственного имени, выцарапанного на медальоне. Её русые волосы волнами спадали на худые плечи и опускались до лопаток. Пальцы касались каждого старого шрама, но вспомнить откуда они не удавалось. Её черты лица и изгибы тела изменились и теперь на нее смотрела повзрослевшая девушка двенадцати лет с абсолютно пустым взглядом, у которой не было прошлого и не было будущего. Все то, что она когда-то знала исчезло. Да, она умела читать и писать, едва ли помнила растения из которых делали отвары, не говоря уже о истории. Способности будто угасли вместе с памятью, оставив после себя только алые глаза и возможности различать ложь. Сейчас у неё был лишь не родной брат, который предположительно был на год старше и до сих пор побаивался её, приемный отец меджай, что не знал, что с ней делать и какое будущее её ждет, и друзья брата, что перешептывались за её спиной. «Бледная какая, даже волосы белесые, жуть»       Заплаканными глазами она смотрит на свое голое тело, пока пальцы мелко дрожат. Одной рукой она собирает волосы в хвост и едва оттягивает вниз, любуясь отливающими золотом прядями в последний раз. Пока её взгляд останавливается на собственном лице, вторая рука сжимает острый клинок, подаренный её приемным отцом. Взмах и светлые пряди остаются в руке, а после скользят по плечам, пеплом опадая на пол, как опадал пепел с горящего дома, что она давно забыла. «Я слышал её бросили прямо в пустыне. Может проклята?»       Окуная ладони в лимонный сок, она наносит его на волосы, разнося равномерно по каждой пряди и подставляя их солнцу. Пальцами трет брови, пока цитрусовый запах въедается в кожу. Пряди белеют не сразу, но оставшийся цвет уходит, выжженный сияющим диском, пока из серо-золотых, напоминающий колосья, они не становятся практически белыми. «Она Сету покланяется, я амулет её видел»       Алая ткань скользит по небольшой груди струей свежей крови, скатываясь в ложбинку, а потом укрывая бедра, но оставляя открытыми колени и бока. Золотой пояс змеей обвивает талию, обхватывает бока, как родные руки, прижимающие совсем близко, а золотой обруч арканом сдавливает шею, как сдавливают диким животным. Если бы её слезы превращались бы в золото, ей бы точно хватило, чтобы приобрести дом в самом сердце столицы и уехать отсюда навсегда. «А глаза страшные какие, видел?»       Ада прикрывает один глаз, кистью дублируя линию ресниц, оставляя черный след. Подушечкой пальца она тушует ещё не застывшую краску, повторяя так и со вторым глазом, пока оба не будут темно-серыми от краски. Её алые зрачки светлеют, как воды Нила, пока не станут серыми, отливающими сталью клинков. Горечь обиды на себя, на этот мир и проклятую память, что никак не возвращалась к ней непосильной ношей падала на плечи, ломая позвоночник. «Да она даже прошлого своего не помнит. Боги от нее отвернулись»       Она поднимает руки вверх, разворачивая кинжал к своей шее. Такая красивая девушка смотрит на неё в зеркало, но ей абсолютна не нужна её жизнь. Может она и в правду станет хорошим подношением для богов? Её кровь станет ихором, тело плодородной почвой, ей нужно лишь решиться, но лезвие так и застыло в миллиметре от шеи. Брат и отец не будут долго горевать, ведь им не придется учить и кормить её. Внутри Ады лишь шум волн, безмятежный и шелестящий. Ей спокойно и одновременно никак, будто она уже умерла или не жила вовсе. — Владыка Хаоса, — она закрывает глаза, готовясь нанести удар, завершающий бренное существование этого тела, но ощущает тепло рук. Спиной ощущает присутствие незримого, бестелесного, но обдающего жаром все тело, чтобы потом с порывом ветра принести желаемую прохладу. Его дыхание ощущается у шеи, а руки его опускают её кинжал, но она не сопротивляется. Ада не может открыть глаза, лишь поддается движениям, что не несут боли, а скорее наоборот, успокаивают. Новое дуновение ветра растрепывает платье, волосы, что едва касаются шеи, разносит по комнате аромат мускуса и вина. Впервые за долгое время она чувствует поддержку, вместо бесконечного одиночества. Призраком скитаясь по улицам она готова была поверить в то, что давно уже не существует, но эти прикосновения вселяли надежду. В шепоте ветра слово, что эхом разносится по комнате и дрожью отзывается во всем теле. «Моя»       Она падает на пол безвольным телом, роняя клинок и погружаясь в новый сон. В нем девушка с серебряным серпом скачет по полю боя едва заметной тенью с хохотом разрывая тела, умываясь людской кровью. Для неё нет своих и чужих, она рубит всех тех, чьи жизни должны закончиться здесь, тех, чей конец заранее известен. Её не задевает ни один клинок, ни один из воинов не может прикоснуться к ней. Часть спасается бегством, но даже среди них есть те, кто должен умереть и её полумесяц собирает кровавую жатву. Она кричит от радости и гром эхом вторит ей, её хопеш режет воздух, и молния вспыхивает на небе. Дождь сменяется ливнем, смывающим с неё кровь, пока ветер растрепывал волосы, превращаясь в полноценную бурю. Геп прикрывает глаза и расставляет руки, а дождь пропитывает её платье, подчеркивая изгибы. — Надеюсь, что ты достаточно развлеклась, — мужчина стоит в тени, укрытый красным плащом, как всегда, просто наблюдатель, не желающий участвовать в подобном бесчинстве. — Твои дорогие почитатели почти не пострадали. Из-за твоего влияния пришлось резать чужеземцев, — она слизывает кровь с пальцев и подходит ближе, — и не говори, что тебе не по вкусу такое. Или Небет-Хет вытрясла из тебя не только душу, но и остатки хаоса? Или, может, скорее высос- — Молчи, — он сводит брови к носу, хмурится, явно недовольный упоминанием формальной жены. Казалось, что он готов сплюнуть это имя, как горечь от прокисшего молока, — это тебя не касается. — Ошибаешься, — Геп обходит его за спиной, пальцами касаясь мышц на руке, а сама улыбается с огоньками в глазах, — твоя сбежавшая жена довольно… занятная. У нее такая бархатистая кожа и приятные изгибы, как созревшее яблочко. Так и просится укусить, — очередной раскат грома сопровождается её смехом, — уж прости, я не удержалась, чтобы не попробовать. Властвующая над жизнью с таким удовольствием нежилась в объятиях несущей смерть, но она много интересного рассказала о тебе, Аш. Не думала, что за все эти годы узнаю о тебе что-то новое. Для меня до сих пор удивительно, что ты меня пригласил. Не боишься ли ты? — Не тебе ли стоит меня бояться, младшая из богов? Да и с тобой не так скучно, — он хватает её за руку, чтобы увлечь чуть ближе, но не сжимает запястье, а направляет, как в танце. Выпрямляется, становясь выше на полголовы и едва склоняется над её лицом. Рубиновые глаза горят ярче, пока девушка, вся мокрая от дождя, снова хохочет, заливисто и немного по-детски, наслаждаясь собственной силой, переполняющей её тело. — Ты пытаешься меня напугать или соблазнить? — Геп обнимает его за шею, складывая руки в замок и приподнимаясь на носочки, забавляясь его бездействием. Душевные раны заживали долго даже у богов, поэтому Гептет не сидела на месте, пропадая, как только ощущала, что внутри неё зарождаются теплые чувства. Флирт расслаблял, но что-то большее пугало. — Возможно, всё вместе, — его пальцы стирают кровь с её щеки, пока девушка подается вперед, трется об его ладонь, как кошка. — Хаос, ярость и страсть, и смерть несущая, — заглядывает ему в глаза, надеясь отыскать там ответы на собственный вопрос, — посмотрим, что из этого выйдет.       Просыпаясь на этот раз Ада оказывается в мягкой постели, но, к своему удивлению, не одна. Со спины её обнимают руки, куда светлее, чем у египтян, но чуть темнее её кожи. Пришедший из далеких земель и говорящий на ином языке — такая же белая ворона, как и она. У неё не было прошлого, у него — родины. Возможно отсутствие дома стало их общей темой для разговора, а может просто они тянулись к знаниям, разговорившись о истории и письменности. Все шло так расслабленно, слово за словом и вот они уже сидят в небольшой таверне. Словно родные души они дополняли друг друга, понимали с полуслова. Вечером они выпили и впервые за долгое время она захотела попробовать что-то новое. Её тянуло к этому мальчишке, как мотылька к огню, но приблизившись слишком близко она сгорела дотла. Он старше её на пять лет, светловолосый, тот, кто впервые за долгие годы посмотрел на неё с восторгом, дал ей имя, дал ей крышу над головой на первое время.       Она вылезла из кровати бесшумно, подходя к зеркалу совершенно обнаженной. Фантомные прикосновения, царапины, укусы, синяки…       Она готова была кричать, разбить зеркало, но лишь закрывает рот рукой, беззвучно плача и опускаясь на колени. Ей противно от себя, от того, что было вчера, от прикосновений. Парень, который вчера ей так нравился теперь казался чужим. Как он сжимал её бедра, практически рычал в шею, толкаясь в тощее тело возможно даже слишком сильно. Вчерашнее желание прижаться к теплому телу было лишь недостатком заботы, но вспоминая его руки, опустившиеся к низу живота раньше, чем она согласилась её едва ли не тошнит. Напившаяся хека она посчитала это забавным, но сейчас в этом не было ничего, кроме гадкого следа в душе. Ногтями она царапает синяки, царапает укусы, до крови расцарапывает все его следы, перекрывая их своими. Из головы хочется выкинуть, как её за шею прижимали к кровати, а она поддавалась, как кукла, у которой нет собственной воли.       Ей нет места в этом доме, нет места в этой спальне. Человек, что казался ей лучшим другом в момент стал ненавистнее врага. Она хочет задушить это ощущение уязвимости, что испытала вчера, но память вращает эти картины во всех подробностях, осуждая её каждым моментом, что она была под мужчиной. Совсем нагой она выскальзывает в коридор, обходя стороной слуг и тенью перемещаясь по помещениям, пока не окажется в небольшой гардеробной. Его запах въелся в кожу, в волосы, пропитал её старую одежду, которую она сожгла бы, будь у нее шанс.       Накинув на себя белое платье, что принадлежало то ли служанке, то ли его сестре, а следом и накидку, она закидывает в сумку второй наряд, два ножа и пару фруктов. Этого хватит на первое время, поэтому она не хочет больше быть здесь, сбегая из этого дома, как из золотой клетки. Она лучше будет ночевать на улице, чем останется в этом доме ещё хоть на одну ночь. Между ними осталось только «Ада». Имя, что он ей в шутку дал однажды и как никогда не называл более.       Оставшийся день ей суждено было провести в купальнях. Теплые ванны и бассейны, в которых проводили время знатные люди, расслабляясь и оставляя суету города за массивными дверями, а что до нее, она терла кожу до красноты, пока та не начинала болеть от трения. Её воля она содрала бы её с себя с концами, но именно в тот момент спасение пришло откуда не ждали. Спасение пахло жасмином, имело приятное девичье лицо и мягкие руки. Свободная как птица, но знавшая, что такое отчаяние. Онейромантка, что целебным раствором мазала кожу девушки, чтобы она не болела от нанесенный самостоятельно ран, разминала её плечи и шею, стараясь снять напряжение. Ада сидела напротив нее абсолютно голая, но ей не было страшно или противно, все это казалось таким естественным. Голос её мессии был бархатным и мелодичным, напоминающим пение птиц и шелест листьев в ветреный день. Даже её имя было мягким, как шёрстка пушистых котов — Шани. Девушке нужна была помощь с защитой, ведь небольшая и худенькая она едва ли умела драться, а взамен пригласила Аду в свой дом. Локоны цвета молочного шоколада, глаза, что отливали небесно-голубым, она напоминала что-то родное своей ненавязчивой заботой.       Шани была глотком свежего воздуха, белым голубем, что летал слишком высоко, привлекая внимание стервятников. Предложение защищать эту девушку стало клятвой, которую Ада дала самой себе. Готовая порвать любого, кто даже подумает о том, чтобы причинить вред она находила в этих драках свое чудовище, чей голос с годами практически затих. Шани спала с ней в одной кровати, обнимая крепко, когда Аду мучали редкие кошмары, она гладила её волосы, в свободные минуты заплетая её волосы в прическу и усаживая делать макияж. Шани любила красоту, а Ада просто чувствовала себя комфортно рядом с ней, словно у неё появилась младшая сестра. В свою очередь Ада делилась с ней историями, учила писать и читать, поддерживая девушку, когда та сдавалась, говоря, что её иероглифы похожи на дождевых червяков.       Но все хорошее кончалось неожиданно. Когда Шани заболела, Ада искала лекарство где только могла, прося девушку лежать, но та упряма и рвалась работать. Когда отряд разбойников грабил караван, разбивший лагерь недалеко от Мемфиса, куда Шани отправилась на заказ, даже боги не спасли её от плачевной участи. Держа на руках истерзанное тело, от шока Ада не смогла заплакать. Это было то самое отчаяние, оцепенение, когда мир рухнул. Он безвольно канул в небытие вместе с Шани, оставив девушку в звенящей пустоте. В который раз она теряла смысл жизни, после чего её память безвозвратно терялась. Быть может, это и держало её на ногах, это позволяло ей жить в вечном поиске своей роли в этом мире. В тот вечер все человеческое в Аде просто погибло, осталось рядом с девушкой, чью красоту не портили даже раны. Она не помнила, как вытащила свой клинок, не помнила, как ярость просто выключила её сознание, оставив только жажду крови.       Она была бесшумной тенью, разрезала ночную тишину взмахами кинжалов, пока небольшое поселение разбойников не превратилось в кровавое озеро. Боль от потери близкого не заглушалась сколько бы людей она не перерезала. Стоя напротив костра, вся в царапинах и крови, с десятком трупов вокруг, она не чувствовала ничего. Она не убивала тихо, она рвала кожу, вырезала глаза, чтобы все те, кто был виновен умирали в муках. Вернувшиеся в лагерь ужаснуться от крови и пепла, от тел, которыми будут ужинать стервятники. Ада представляла их ужас, когда они найдут засохшие надписи проклятий, которыми исписаны все вещи. Оставлять в таком непригодном месте девушку Ада не желала. Прохладное тело Шани лежало в её объятиях от лагеря и до самого дома мертвых, до стола, где лекари бальзамировали зажиточных горожан. Девушка заплатила достаточно, чтобы Шани похоронили лучше, чем охотников фараона. В её саркофаге лежали лучшие из вещей, что Ада нашла. Единственная надежда, которая хоть как-то сохраняла девушке рассудок, была простым желанием встретиться после смерти хотя бы ещё раз. Аде было все равно сожрет ли демон её душу, когда она предстанет перед судом Осириса и её сердце окажется тяжелее пера, но Шани была достойна отправится в поля Иалу. Ей всегда нравилось бегать среди созревших посевов, пугать птиц, покушавшихся на урожай и подставлять лицо солнцу или же дождю. На удивление Ады онейромантка отличалась от слухов о шезму. В отличии от тех, кто прятался под масками и мантиями она была слишком человечная, теплая, как солнечный лучик.        Черная одежда укрывает её старые шрамы, закрывая руки по самые пальцы, закрывает её тело, запятнанное чужими прикосновениями и кровью врагов. Черная маска с головой животного сохранила её запах и тепло, словно следуя за Адой по шагам, становясь её опорой. Её шаг спокоен, небольшой каблук стучит по плитке, словно отсчитывает секунды до роковой встречи. Мужчина, что обучал девушку её ремеслу должен был появиться сегодня, ещё не знающий, что увидит абсолютно другого человека. Черная фигура у окна даже не обернулась, делая лишь разочарованный вздох, когда Ада остановилась напротив него. — Полагаю у тебя есть смелость и оправдание, чтобы прийти сюда вместо моей ученицы, — его голос холоден, пропитан ненавистью ко всему живому, она же прячет печаль и ненависть ко всему миру за холодной улыбкой, как прячет кинжал под одеждой. Они совершенно разные, но так похожи одновременно. Отвергнутые миром, черствые и потерявшие всякое доверие. — Теперь я буду вместо Шани, — она легко склоняет голову, делая это лишь для приличия, — зовите меня Ада. — Выживают сильнейшие, — его голос смягчился, плечи едва расслабились, — это не тот путь, который выбирают избалованные жизнью. Зачем мне учить тебя? — Мне нечего терять, — она отвечает честно, не видя смысла во лжи, — я перегрызу горло любому из твоих учеников.       В ответ мужчина лишь усмехнулся и, спустя минуту, лишь коротко кивнул. Некромантия стала её отдушиной. Разговаривать с мертвыми было непривычно спокойно. Обычно люди принимали свою смерть довольно быстро, переставая врать и злиться. Им уже нечего было терять, поэтому их истории были искренними. Она давала им возможность выговориться, они же отвечали на её вопросы и избавляли её от самокопания. Пусть наставник и не оценил разговор Ады с первым попавшимся мертвым просто из скуки, но все же она хорошо справлялась, поэтому дело закончилось выговором.       Ей давно не снились сны. Прошло два года с смерти Шани, после которой опять ночи превратились в пустоту. Она просто спала и не видела ничего, кроме темноты и тишины, до одной ночи. В тот вечер она выпила какую-то настойку, чтобы уснуть и та расслабила её быстрее, чем ожидалось.       Открывая глаза в последний раз, она чувствует облегчение. Из отражения на каменной плитке на неё смотрит безликий демон. Богиня яркая, как тысячи звезд, жестокая, как пустыни, а теперь лишь животное, у которого осталась только ярость. Когда-то Гаптет, теперь лишь демон Амат, скованная ради ритуала смертной. У неё не осталось ничего и если старшие боги могли продержаться даже на небольшой человеческой вере, то ей, как младшей, тяжело было поддерживать свое существование даже когда у неё был небольшой культ. Она не нападает, когда слышит свой приговор. Просто покорно ждет, пока женщина, невероятно смелая и безумная для смертной, прочтет написанное на пергаменте, ждет, пока пустой сосуд её младенца станет её новым телом. Это был её конец и новое начало, перерождение, хоть и в смертное тело.       Закрывая глаза в последний раз, она испытывает давно забытую радость, смешиваясь с остатками девочки, что отправилась в Дуат так рано, порождая нечто иное. Обрывки жизни малютки словно заполняли все дыры Амат, срастаясь в одно целое, обещающее дать прекрасный союз.       Закрывая глаза в последний раз, она открывает их в новом теле, где её ярость расцветает бутоном розы. Настанет время, и она покажет себя во всей красе, но пока что она утихает, уступая человеческим эмоциям.       Весь мир погружается во тьму.       Болезненный резкий вдох возвращает её к реальности, чтобы вскочить на чужой кровати, схватившись тут же за пульсирующую голову. Хотелось промыть рот водой от ощущения песка на деснах и языке. Ребра ноют от тянущей боли, а виски пульсируют в такт сердцебиению, но потом в момент пропадает все. Аду словно кололи тысячами игл, а потом резко прекратили, так и оставив сидеть на кровати в пустой комнате. На смену её боли достаточно быстро приходит осознание: она помнит всю свою жизнь. Раньше это казалось непозволительной роскошью, да и сейчас она не верила в это до конца.       Соскакивая с постели, Ада спешит к зеркалу, рассматривая отросшие до ключиц светлые волосы и мерцающую кожу, выглядящую практически прозрачной в свете луны. Неведомая до этого сила ощущается в ладонях, растекается по венам, наполняя все её тело. В её голове буря эмоций от слез до радости, смешавшиеся в единый поток. Слишком много, чтобы выразить сразу.       Все то дикое, что в ней было, вырывается из груди и позволяя этому ощущению взять верх она становится тенью, четырехлапым неизвестным ей животным, едва видимым для человеческого глаза. Выскакивая из окна, она несется по городу, который можно было узнать по одному лишь силуэту — Мемфис. Её не замечают люди и стража, пока она скачет со стены на стену, прыгает с крыши на крышу, взбираясь на самый высокий дом. На какое-то мгновение Ада снова принимает человеческие черты, совершенно нагой вставая на самый край возвышающегося храма. В это мгновение она ощущала пустоту в голове, от которой раньше бежала, но сейчас ей просто необходимо было проветрить голову. В момент все мысли улетучились. Она дышала полной грудью, тихо смеялась и утирала слезы, которые навернулись сами собой. Ей хотелось кричать и одновременно забиться в угол, обняв колени руками. Ей холодно от ночного воздуха, но жарко от каждой эмоции, что она пережила за этот сон, жарко от бега. Лунный диск круглый и яркий смотрит на неё, холодным блеском отражается на коже, словно касается её и успокаивает. Ада делает шаг и спрыгивает вниз, снова превращаясь в тень, которая не чувствует боли падения, которая скользит по ночному городу на всей своей возможной скорости. Её прогулка подходит к концу, и она с одного прыжка оказывается в комнате, из которой сбежала. Тело девушки невесомо, каждый легкий шаг ощущается прыжком. Движения её плавные и легкие, будто она стала ветром, окончательно перестав существовать. Ещё давно чужеземцы рассказывали о мистических существах из других концов света и среди них были люди с крыльями мотыльков, порхающие над землей. Что-то подобное сейчас испытывала и Ада. В чувства её привел только стук в дверь, из-за которого девушка тут же вернулась в свое обычное состояние, чувствуя босыми ногами пол. Теперь шаги казались слишком тяжелыми, непривычными, будто бы она никогда не ходила. Её одежда, упавшая с неё в тот момент, когда она стала тенью лежала в другом конце комнаты, так что она накинула на себя лишь простынь, прижав её к груди руками. — Боги, почему ты голая? — Оан, едва заглянувший в комнату, тут же закрыл дверь, отвернувшись. Ада была поклясться, что заметила на его лице смущение, вызвавшее теплую улыбку, — я же положил тебе одежду на стул. — Я только проснулась, — сердце не унималось, но такая пробежка помогла выпустить эмоции, что скопились в голове после длительного сна, — подожди пару минут. — Мгм, одевайся и спускайся вниз, я тебя там подожду, — цыкнув себе под нос парень ушел, пробухтев напоследок что-то про то, что девушке в её возрасте некультурно в чужом доме расхаживать голой. Однако, он все же оставил её наедине с собой.       Упав на кровать и раскинув руки, она чувствовала пульсацию своего тела, постепенно сходившую на нет. Сейчас она не чувствовала уязвимости, которую испытывала ранее, убегая из чужого дома, сейчас Ада будто бы снова была рядом с Шани. Воспоминания давали твердую почву под ногами, тот опыт, который помогал ей понять, что ей следует делать дальше. Это не было похоже на смысл жизни, но она понимала, что её собственная мать, её дорогая Шани, Исса и Хему точно не хотели бы, чтобы она сократила свою жизнь своими же руками. Ради этого ей стоило попытаться прожить жизнь, которая будет если не счастливой, то хотя бы не бессмысленной.       Оан ждал её внизу, так что стоило поторопиться. Темная ткань платья прикрывала грудь, разрезом опускаясь до солнечного сплетения, а после спускалась на бедра, разрезами по бокам избавляя от скованности. Выбор был специфический, ведь это платье больше походило на праздничное. Махнув рукой, она направилась вниз, решив, что её наряд после всего пережитого не самое удивительное, что произошло за вечер. С лёгкостью она проскакала лестницу, чтобы в момент застыть перед дверью в гостиную, растеряв всю свою уверенность, как только её окликнул столь знакомый голос.