Программный код

      Престону кажется, что всё плохо.       Мысли в голове путанные, сквозят непонятным дежавю — хотя он не может вспомнить многого (как и воспроизвести точные детали, казалось бы, своей жизни), но скребущее чувство неправильности в задней части головы зудит всё сильнее с каждым днем. Не так. Что-то не так-не-так-не-так-       Это чувство крутится на кончике языка, отравляя организм, заставляя оглядываться в постоянном страхе. Чужие глаза смотрят на него, сверлят спину, и самое ужасное — Престон не способен понять. Он знает, но осмыслить не может, осознание теплится поперек горла, а мозги отказываются обрабатывать информацию, и самое ужасное — мгновением позже он может ощутить жжение в висках. В зеркала смотреть страшно, на свои собственные картины — тоже, и в итоге он так и проводит целую вечность, избегая своих и чужих отражений, пока что-то не заставляет взять в руки камеру. Престон даже не помнит, чью голову посетила идея открыть факультатив по основам фотографии; не помнит, как очутился на месте преподавателя, окруженный такими же студентами с фотоаппаратами в руках, но редкий проблеск — импульс — проясняет сознание.       Он, впрочем, об этом не задумывается.       Ему не позволяют.       Престон мог бы поклясться, что стоит ему допустить хоть одну мысль о неправильности происходящего, и он физически чувствует барьер, жестко отрезающий все ненужные мысли, но и об этом он задуматься тоже не может — один раз ему мерещится, что из головы идет дым, как у неисправного компьютера, и сознание тут же растворяется, и вспоминает он об этом во время очередных своих странных сновидений, неожиданно понимая, что тогда проснулся в своей кровати, а не в лесу.       Смотреть на других у него не получается — голова раскалывается, словно по ней ударили молотом. Из рук сыпятся кисти, он случайно роняет мольберт на ногу преподавателю, и судорожно извиняется; но это всё равно не то.       Его сны слишком отрывочны, чтобы выудить целую картину, и слишком детальны, чем, по идее, должны были быть когда-то — калейдоскопом сменяются лица тех, кого забыли. Престон точно знает, что раньше девушку у бара звали Бритни, он клянется, что у неё было два брата, и она точно никогда не была единственным ребенком в семье — но теперь они незнакомы. Она его не узнает; смешно морщит носик, крутя рыжую прядь на палец, и неловко извиняется, силясь скрыть страх в глазах.       Но люди продолжают приходить к нему в воспоминаниях, он всё также не может детально вспомнить «своё» детство, пытаясь отмахнутся от своих-не своих воспоминаний, которые в его картину не вписываются.       Слишком многое не сходится, слишком многое всплывает.       Не важно как и когда, Престон неожиданно знает про сарай. Секунду назад он о таком не слыхал, а в другую — это знание, о полуразрушенной деревянной пристройке в глубине леса словно появляется из ниоткуда, и ни рассказать, ни объяснить происходящее Престон не в силах. Стоит ему попытаться собрать мысли в кучку и распределить по полочкам, как слова ускользают с его языка. Он не знает, как и это объяснить, потому что способность мыслить ясно растворяется в дымке, как и возможность составлять связные предложения.       Это знание жужжит в задней части его мозга, не поддаваясь анализу, и Престон оставляет всё как есть.       Люди пропадают, затем появляются с новыми именами и личностями, хотя понять это удается не сразу. Просто в какой-то момент он натыкается на Урсулу с факультета Математики, и неожиданно вспоминает, что та уехала по семейным делам месяц назад, и никакая это не Урсула — это Кейт Мирвин, которая жаловалась ему на косинусы и синусы, пока они вместе писали картины на уроке мисс Хиттл.       Её лицо вызывает странное дежавю и навевает зловещее ощущение неправильности. Престон, как всегда, идет к сараю, смотрит на свои картины — он почти знает этих людей, только они всё равно… — и направляется назад, и однажды он не справляется.       Сознание меркнет посередине тропы, но просыпается он в своей кровати.       С этого дня он почти не спит в общежитии, а выходит на улицу, засыпая в самых разных местах,       неважно как далеко от кампуса — его всё равно приносят обратно, кто-то его приносит постоянно.       Приносят-приносят-приносят-приносят-       Он долго смотрит на свои руки, неуверенный в том, что внутри. Точнее, у него есть ощущение, что он знает — но, на самом деле? Он тоже не может схватить эту мысль за хвост.       В первый раз ничего не получается — стоит ему поднести нож к рукам, как накатывает резкая сонливость, а на следующее утро просыпается ужас от того, что он чуть не изрезал себя. Этот ужас поверхностный, но смутное ощущение того, что он знает, что ничего с ним не будет свербит в черепной коробке до конца дня, до того момента, пока он, наконец, не решается.       Несмотря на то, что ярко-красная кровь заливает паркет, Престон смотрит на застрявший в кости нож, и не может понять, что не так. Что-то не так. Что-то- это неправильно. Нет-нет-нет- разве-       Но Престон не может понять, что.       В госпитале ему прописывают антидепрессанты и регулярное посещение психолога. В университете все очень обеспокоены его состоянием, и Престона отпускает ненадолго. Люди продолжают пропадать, сны продолжают приходить.       А потом приходит он.        тоже понимает, что что-то не так- он тоже помнит, кто такая Бри!       Это, к сожалению, оказывается началом конца. Всё так давит-давит, что Престон, кажется, не выдерживает. Он знает, что за ним скоро-скоро придут, и старается отсрочить неизбежное. Он всё чаще отключается, спит на улице, и он знает, и они знают, что он узнал слишком многое.       Вопреки здравому смыслу, он засыпает в своей кровати. Что-то тревожно держит на границе между бодрствованием и забытьем, и Престон просыпается в не самый лучший момент — просыпается, чтобы встретиться с ними лицом к лицу. Уборщики застаны врасплох, кто-то из них — Престон не может различить их из-за накрывающей паники — сдавленно шипит: «Черт, так вообще бывает? Мы же его отключили!» и Престону хочется выть. От того, чтобы не выпрыгнуть в окно в сию же минуту, его останавливает что-то, что он раньше принимал за инстинкт самосохранения, но сейчас он видит, он понимает что нет, это не оно. Существует физическая преграда в его сознании.       Не то, чтобы Престон был совсем хилым, но единственная причина почему его, двухметровую шпану, скручивают — уборщики сильнее. Уборщики — всему голова.       Они знают, что делают.

***

       — А с этим что?       Голос раздается из ниоткуда. Престон поднимает голову, и на секунду, люди в халатах кажутся очень знакомыми — где-то он уже видел это лицо- но он не может понять где.        — М? — один из мужчин оборачивается в его сторону, и сканирует силуэт глазами, словно не может вспомнить кто перед ним. Затем он цокнул, покачав голвой; — А, этот. Жаль его, хорошая модель была. Правда слишком много раз мы ему личность переписывали, и он пришел в негодность.       Другой мужчина смотрит на него некоторое время, и Престону кажется, что он точно где-то его видел.