Добро пожаловать!

Добро пожаловать! –Ты снова в тоске? — я уже не удивляюсь. Рауль всегда в тоске. Я уже и не помню тех дней, когда он бывает хоть как-то весел. Ощущение такое, что всю радость из него забирает само пробуждение в этом мире, а яви остаётся давиться тем, что остаётся. –Я не в тоске, — возражает Рауль, даже не делая попытки подняться мне навстречу. Он так и продолжает валяться бесцельно на диване, который, надо признать, видел не просто лучшие дни, но и лучшие годы. — Нет, не в тоске, просто если бы кто-то нарезал мою душу словно пирог, то получил бы серо-жёлтый кусок безысходности, который дрожит как желе. Я делаю короткий вдох. Ещё один и ещё. Что меня всегда поражает в Рауле — так это его умение преподнести своё состояние так, что никому вокруг тоже не хочется жить. Именно в этом, думаю, причина его одиночества. Впрочем, он доволен — одиночество — это ещё один способ себя пожалеть. –Да, это совсем не похоже на тоску, — я пытаюсь улыбнуться, в конце концов, кроме меня к Раулю, как к человеку, уже мало кто расположен. Вот к тому, что он иной раз способен выдать на своих холстах — это да, это признаётся, но он сам как личность — это кошмар и организаторов редких его выставок, и журналистов, и, чего уж греха таить — его же фанатов. Есть великая разница между творцом и тем, кто этот облик творца на себе носит. Благо, Рауль не любит появляться на вечерах в свою честь, а то его картины бы точно продавались бы меньше. А так — таинственная личность, странный художник с мрачным творчеством. И никаких вопросов! –Понимаете, Рауль — это гений, его мысли заточены совсем иначе, чем мысли наши, обывательские, — привычно плетёт Тамаш — верный агент Рауля, который держится, наверное, моими молитвами, редкими контактами с самим гением и ещё внушительной выручкой. — Откровенно говоря, и картины его не для всех… В этом и есть крючок — его картины не для всех, слышите, обыватели? Руки прочь от полотнищ гения! Если вы его не понимаете, то и не смейте ругать, не смейте вообще обсуждать его! Нагло? Нагло. Но почему-то работает. Благо, мне эти механизмы не прилетели ни разу. Мне плевать. Меня это не волнует, меня волнует состояние Рауля. –Не похоже, — соглашается Рауль. — Тоска для идиотов. А ещё тоска — это очень сложное состояние. Куда проще мрак. Когда ты точно знаешь, что твоя душа не вывернется и не окрасится никогда иными цветами кроме серо-жёлтых. –Чёрт с тобой, — я держу себя в руках, — серо-жёлтые так серо-жёлтые. Над чем работаешь? По виду Рауля очевидно, конечно, что он ни над чем не работает. Он просто лежит и смотрит в серый потолок с продавленного, заляпанного краской дивана. Я не понимаю его — у него много денег, но он предпочитает прежнюю убогую мастерскую, прежнюю одежду и прежнюю жизнь. Иной раз мне кажется, что Рауль не в курсе даже как богат. Хотя я видела его счета, видела небрежные выписки и даже спрашивала его о том, куда он хочет потратить деньги. Но он пожимал плечами и отзывался одинаково: –Какая мне разница? В моей душе нет ничего, что я хотел бы найти или отремонтировать. –Но на деньги ты можешь позволить себе отдых или дом, или… –У меня есть дом, — отвечал Рауль, — а отдохнуть от этого мира можно лишь в смерти. И вообще — будь добра и помолчи. Приходилось молчать. Впрочем, считать чужие деньги — это дурной тон. Людской тон, от того, быть может, он Раулю и противен, Раулю не нравится быть рядом с людским родом. –Я работаю над автобиографией, — но Рауль удивляет меня в этот раз, хотя я видела, кажется, уже всё. –Автобиография? Что ж, это хорошо. Думаю, что Тамаш найдёт способ её презентации. Для поклонников и критиков это будет интересный ход, — я действительно рада, но радость моя проходит, когда я оглядываю мастерскую и вижу лишь краски, обрывки холстов, какие-то тряпки — словом, весь привычный бардак творца, — я думала, ты пишешь уже. –Я обдумываю, — отвечает Рауль, — лежу и пишу в уме. Это не так-то просто как ты думаешь. Надо написать о себе так, словно мне о себе интересно. –А почему ты вдруг решил перейти на автобиографию? Рауль колеблется. Мне уже даже кажется, что он мне не ответит, но он вдруг отвечает: –Надо что-то делать. Хочу добавить немного красного в свою жизнь. Понимаешь? Не понимаю. Каждый из этих гениев, что встречается на моём пути, ведёт себя как книга на чужом, вымершем тысячу лет назад языке. Кто-то, впрочем, лишь прикидывается, но у Рауля в самом деле беда — он видит мир и ощущает себя по цветам. В первые месяцы нашего знакомства, когда он походил ещё на живого человека, а не на заживо гниющего гения, он мне объяснял: –Зависть во мне цветёт как свежая зелень, а ненависть — холодным морем. Мигрень цвета сирени, — и показывал мне тюбики с красками. — Я чувствую цветом. Понимаешь? Тогда я его понимала. –Красного так красного, — соглашаюсь я, — но Тамаш планирует на конец года твою выставку. Конец года уже не за горами. А у тебя из нового… Осекаюсь. Раулю, похоже, плевать, что у него репутация, выставка на кону. Всё это мы уже проходили не раз, не два и даже не десять раз. Его постоянно приходится подпинывать. Причём, в последние годы всё чаще. Исписался? Кто его знает. Но на этом и держится мой долг. –Ты как вообще вошла? Я тебя не звал! — вдруг спохватывается Рауль, но спохватывается о другом. — В последний раз я вообще велел тебе уйти и не приходить без приглашения! Так какого чёрта ты здесь? Ха-ха-ха. Рауль, а ведь я была готова! Я вытаскиваю из-за спины предусмотрительно прихваченный мною же коврик у его входной двери. Коврик засален и грязен, но на нём ещё можно прочесть: «Добро пожаловать!». –Вот, — я протягиваю коврик ему, чтобы он мог рассмотреть получше. –Ненавижу! — стонет Рауль и отворачивается к стене. — Что вам всем от меня, а? –Выставка! — напоминаю я. — Садись и работай! –Ты моя муза, а не тюремщик, — Рауль пытается давить на жалость. –Во-первых, я не твоя муза. Я просто муза. И я работаю не первое столетие с такими как ты и даже хуже! — хамить, конечно, мне не полагается, в конце концов, музы вроде бы должны быть высшими существами. Но я вас умоляю — поработайте пару столетий хотя бы со всеми этими гениями всех мастей, бесконечно вдохновляя и дисциплинируя их работу, и от вашего благожелательного милосердия ничего не останется в принципе! Чудо, что я вообще ещё хоть иногда могу без брани разговаривать! — Во-вторых, я могу и совмещать, Рауль! Я и правда могу. Спросите Данте, спросите Вергилия, спросите всех, кто когда-то пытался увернуться от работы и прошёл через мои руки. Ну или руки моих братьев и сестёр — нас, многоликих, таких разных, но одинаково усердно тянущих всех этих самопровозглашённых и истинных гениев к завершению их дел. Мы приходим к художникам, к писателям, поэтам, музыкантам, актёрам — да чего уж, много к кому мы приходим! Нам ничего — люди смертны, мы, музы, нет. Работа будет всегда покуда живо людское общество. Творчество и искусство появилось с самим человеком, с ним и умрёт, как и мы. –Совмещай, — Рауль равнодушен. — Мне что с того? –Ну давай начнём хотя бы? — я уже умоляю. К каждому гению свой подход. Кому-то достаточно увидеть мою тень и вдохновиться, кому-то нужно приходить во снах, на кого-то нужно орать самыми бранными словами, с кем-то надо говорить о детстве… Вдохновлял бы кто муз на то, чтобы они держались! У Рауля вдохновение обычно приходит во время работы. Нет его, нет его, но вот он берёт кисть, перехватывает её как-то по-особенному, набирает краски, смотрит на полотно, точно примеривается как бы точнее ударить, взмах… И понесло. И рука уже сама, не ведая усталости, скользит, летит, ранит. А я сижу рядом и горжусь. Проблема в том, что Рауля всё сложнее уговорить на то, чтобы он просто взял эту самую кисть, набрал чёртову краску и принялся хлестать несчастный холст безо всякой пощады. Упрямится! Отбивается, спорит! Ненавижу гениев! Мне по душе, честно скажу, упорные, точно знающие своё место в жизни тихие творцы. Такие точно по графику работают, сами стремятся, сами что-то планируют и не надо их хлестать и подгонять — всё сами знают, да подкрепляют мыслями про то, что под лежачий камень вода не течёт да про то, что вода камень точит. Иной раз и задумаешься даже невольно — почему про воду и камень всегда у них? Но кто разберёт людской дух? Любоваться на таких — прекрасно! Но нам с ними не дают работать, нас посылают на гениев, как чуму на дома. –Пошла вон! — лениво отбивается Рауль, — я не хочу тебя видеть. Можно подумать, я от его потрёпанной морды в восторге! –Ну ты же точно знаешь, Рауль, что можешь! Ты же столько нарисовал. Помнишь «пожар в саду»? а помнишь — «вечер в янтаре»? ты это сделал. Самые твои дорогие картины, самые… –Претенциозные и лживые! — Рауль лукавит. Он падок на лесть как я на отдых. –Они понравились людям! –Люди что колбаса — начиняй чем хочешь, хоть опилками, на которых мясо отправилось в небытие! Это он так про своих поклонников! Чёртовы гении никогда не считаются с людьми. –Рауль, подбери сопли и начни… Я не успеваю договорить — Рауль вытаскивает из-под головы свою засаленную подушку и швыряет её в мою сторону. Я уворачиваюсь с трудом, но вскрикиваю для порядка и от возмущения: пока одни молят о моём приходе, о поступи хотя бы, этот, видите ли, упрямится и бросается грязными серыми подушками! Ну не мерзавец? –Рауль Фонсо, ты — последний слабак и слюнтяй! Всё, чего ты добился, не твоя заслуга, а заслуга небес, давших тебе великий дар! Будь добр, отплати за этот дар, оторви свой зад от проклятого дивана и примись за работу! Радуй людей, заставляй их думать, как должен поступать творец! Поступай как велит тебе высший замысел, эгоиста кусок! Рауль приподнимается на руке, оценивающе оглядывает меня, затем выносит вердикт: –Какая же ты уродина! Я даже задыхаюсь от бешенства и ужаса. От возмущений перехватывает дыхание мыслей и чувств, чужих мыслей и, конечно же, чувств, из которых я сплетена высшей воле. Прозрачная суть моя, заменяющая жалкую людскую плоть, даже вздрагивает от оскорбления. Не ценишь? Ну так пошёл ты, верблюд самодовольный! Разворачиваюсь, иду к дверям. –И куда ты пошла? — интересуется Рауль. — Обиделась что ли? Интересное наблюдение! С чего он взял? Я хоть и муза, хоть я и бесплотная, но я слуга искусства, и, в конце концов, я женщина! А он меня уродиной. А он меня гонит. Да пожалуйста, я сама не хочу здесь находиться! Я пойду к тому, кто оценит меня, а с начальством как-нибудь объяснюсь. Гении не вечны, они уходят — если повезёт, то уходят в смерть. –Не твоё дело! — огрызаюсь, — больше не буду тебе мешать. Он колеблется недолго, пока я ломлюсь в запертую дверь. Ну как ломлюсь — делаю вид. Я всё-таки очень добра к нему и недобра к себе. Меня оскорбили, унизили, а я жду, жду и надеюсь на то, что он сейчас одумается, и если не извинится, то хотя бы за работу возьмётся! Глупая я, но мне ума и не положено много. Мне положено чувство. Мне положены эмоции и эфиры всех состояний. –Мне не о чем писать. У меня нет вдохновения. Ничего нет, — признаётся Рауль и тяжело валится на диван обратно. Я возвращаюсь к нему. Плохо дело! –Совсем-совсем? –Совсем, — глухо отзывается Рауль, — у меня в душе красное что-то. Я жду, когда оно созреет, ищу ответ, смотрю в потолок… Молчу. Надеяться глупо, но я молчу. –Останься, — просит Рауль, оправдывая мои слабые надежды и являя мне отвратительное разочарование в нём как в творце. Но я муза. Во мне все эфиры и все чувства. Я киваю и, конечно, остаюсь. Я верю, я обязана верить. Он соберётся, сейчас и здесь соберётся и снова примется за работу, и всё наладится, наладится! Наладится же? *** –Рауль, друг мой, — в тоне Тамаша нет ничего хорошего, в его визите, откровенно говоря, тоже. Но я не могу его предупредить. Он меня даже не увидит. Он не гений. Он не творец. Он даже не копировка под творца. Он агент и будет агентов. Рауль ему тоже не рад. –Ты мне обещал, что к концу прошлого месяца, я получу уже представление о будущей выставке, — Тамаш подбирается осторожно, словно змея. Я могу его понять — ему нужно анонсировать выставку, нужно начать рекламную кампанию, а вместо этого у него ничего. Только один упёртый гений, про которого и узнали-то, благодаря усилиям Тамаша. Я это знаю. Рауль, быть может, забыл, а я знаю — я на своём долгом житье видела множество гениев, про которых узнали после их смерти или не узнали вовсе — не было у них агентов. Муза — кто-то из нас, бывал, а агента, который тебя выведет в мир, который тебя восславит, не было. Может быть, и их посылает небо. Может быть, их просто сложнее найти, чем музу? Я не знаю. –Не было такого, — спокойно отвечает Рауль. — Не было. Тамаш, кажется, сейчас лопнет от бешенства. Каждый раз одно и то же! И каждый раз ему кажется, что это в последний раз он устраивает выставку или вообще продвигает этого самодовольного мерзавца! Но потом успокаивается — интервью, элегантно подписанные чеки, фото, слава… Все они падки на славу! –Друг мой, я же не прошу многого. Я понимаю, что у тебя ещё много времени, но дай мне, во имя всего благого, хоть что-то! — Тамаш держится из последних сил. Рауль его утомил не меньше чем меня, а может даже и больше, я-то муза, у меня этих гениев не перечесть. Рауль делает вид, что не слышит и просто продолжает смотреть в холст. В пустой холст, бессмысленный, беспощадный в своей пустоте. –Рауль! — Тамаш предпринимает ещё одну попытку, — слушай, я не возражаю, если ты… –Уходи, — вдруг перебивает Рауль и его голос звучит странно и блекло. Я касаюсь плеча Рауля. Я всё равно только ему и видна — так всегда происходит с музами: –Послушай, он хороший человек и просто пытается… –Продать! — если мой голос звучит только для Рауля, то вот он говорит уже вслух, а учитывая, что кроме него из видимых людей тут только Тамаш — предположить, что он имеет в виду и к кому обращается, не составляет никакого труда. –Рауль, — пока Тамаш морщится от удивления, я плотнее вцепляюсь в него, — я прошу тебя! –Что значит «продать»? — Тамаш подаёт голос не к месту. — Дорогуша, я тебя сделал великим! Я что, не имею права… –Убирайся! — Рауль отталкивает воздух. Не воздух, конечно, а меня, но всякому же этого объяснять не станешь? –Ты что, обдолбан? — интересуется Тамаш, на всякий случай, отступая от Рауля. — Ну если ты, дерьма кусок, ещё и на это… Рауль поворачивает голову и Тамаш осекается. –Ну ладно, оставим! — соглашается он поспешно. Есть в лице Рауля то, что ему не нравится. И это точно знаю я. До меня доходит внезапно и остро, что имел в виду Рауль, когда говорил, что у него в душе красное что-то зреет. Я не мыслю цветами, я не мыслю так, как человек, поэтому мне невозможно было понять сразу. Но теперь я чувствую и успеваю отвернуться до того, как Рауль, удобнее передвигается к Тамашу. Я заставляю себя не смотреть, не оборачиваться всё то время, пока за моей спиной борьба, сдавленные крики и потом хрип. И страшный вздох облегчения — выдох победы. –Всё, — докладывает Рауль и его голос подрагивает. Но не так, как должен бы подрагивать. В нём нет ужаса от сотворённого, в нём нет покаяния. В нём вдохновение. Меня бы замутило, будь я человеком. Но поскольку я безвольная муза, я не могу пошевелиться и не могу призвать содержимое желудка на помощь, хотя бы потому что у меня и желудка нет. –Уже всё, — повторяет Рауль, его шаги приближаются. Я хочу дёрнуться в сторону, но почему-то не могу и цепенею. –Ты его убил! — я заставляю себя взглянуть всё же на тело несчастного Тамаша. Да, он был груб и резковат, но в некотором роде мы с ним коллеги — его обязанность такая же как и моя — ходить и пинать того или иного творца. Правда, Тамаш ещё и организовывает продажи этих творцов, а я просто докладываю небесам о том, кого и на что вдохновила… Боже! Я вдохновила Рауля на убийство? Нет, и такое может быть, конечно, но это совсем дурное. –Я решил оживить свою автобиографию, — Рауль говорит спокойно, не весело, не печально, а сухо и равнодушно. — Добавить, так сказать, красноты. –Тебя посадят. –Кто? — интересуется Рауль. — Его тут и не было. Я позабочусь. Чуть позже. Ну да, конечно. А полиция у нас состоит из людей, которые не догадаются опросить соседей, глянуть камеры… Но ничего из этого я не говорю. Хватит, я уже и без того довольно много сказала. Нужно идти. Нужно. Подняться к начальству, покаяться. Тут нет моей вины, наверное, но проверка всё равно будет назначена. А то что же это получается? Что я тут проповедаю такого, что человек душить другого человека начинает? Я осекаюсь в мыслях, я вздрагиваю от отвращения. Рука Рауля берёт кисть, набирает на неё цвет. Но не красный, как мне казалось, а серый. Рисует плавную, непонятную мне линию. Я не знаю куда податься. То ли бежать, то ли оставаться тут. Единственное, что я знаю — на Тамаша мне лучше не смотреть. Я испытываю отвращение к смерти, к её покою, к её мукам. Кто-то из моих подопечных говорил, что это — красиво. Я никогда не понимала и никогда не была согласна. Смерть — это не искусство, искусство не может быть дано всем. А рука Рауля выводит и выводит линии. Поверх серости проступают бледно-жёлтые мерзкие пятна. Безысходность! Так он описывал её и такой она представляется теперь в уродливом лике холста. Или в прекрасном? Я не знаю. Я остаюсь смотреть. Рауль не возражает, хотя обычно он начинает ворчать на моё присутствие. Но сегодня он необычно покладист. В мастерской царит тишина, нарушаемая шелестом кисти и его дыханием — неспешным, размеренным, жутким. –Это я, — объясняет Рауль, нарушая зловещее молчание. Он берёт уже другую кисть и красный тюбик. Кроваво-красный. Весело брызжет краска, попадает на его пальцы, но ему всё равно — кисть знает своё дело и неважно насколько мерзка рука, что ведёт её. Я молчу, пока на серо-жёлтом холсте проступают кроваво-красные глаза. Взгляд, которого не было. Взгляд, которого, надеюсь, скоро не станет. Глаза смотрят страшно и живо. Мне кажется, что сейчас они моргнут. За окнами где-то продолжается жизнь, если прислушаться, то можно услышать и дорогу, и машины, и голоса людей. Но я не могу слушать. Я могу только смотреть на то, что проявляется яснее и яснее — на кроваво-красное лицо, живущее само собой среди серо-жёлтой отвратительной безысходности цвета. –Думаю, что до завтра закончу, — говорит Рауль, — ты будешь ждать? Обычно его это не интересует. Его обычно никто и ничто не интересует. Сегодня он добр ко мне, хотя и убил несколько часов назад человека. Тот уже окоченел, знаю, превратился в кусок каменной плоти. Немного погодя, плоть будет отходить и растекаться по его полу, если, конечно, ничего не предпринять. –Что ты будешь делать? — спрашиваю я, но не узнаю своего голоса. Я работала с гениями, я работала с безумцами, я работала много и упорно. Но никогда я не наблюдала смеси отвращения и красноты в чьей-то душе. Мне попадались мерзавцы, мне попадались добродетель, мне попадались и те, по кому плакал эшафот. Но даже последние были не такие жуткие как Рауль и не вызывали во мне столько дрожи и ужаса. А всё потому что он был хуже многих отпетых негодяев. Он не нуждался в деньгах или пище, не был подвергнут обману или лжи. Не был он схвачен в сети оскорбления или гнева. Ему просто захотелось сменить краску. Ему просто захотелось взять красный цвет, но не рукой, а потянуться к нему щупальцами души. –Покрою лаком, потом…– Рауль ловит мой взгляд, что-то находит и в нём, — а, ты об этом? Но ничего, это не твоя забота. Сейчас, стемнеет и займусь. –Так стемнело, — напоминаю я. –Да? — Рауль удивлён. — Надо же! Ну хорошо, значит позже. Я занят. Видишь? Я вижу, и от того, что я ясно вижу, я не могу смотреть на его уродливое полотнище. Самое дорогое, наверное. А может и не самое, если Раулю каким-то чудом удастся скрыть смерть Тамаша. Но это меня не волнует. Я к нему больше не приду. Я вижу в нём то, что выцветало уже давно. Можно быть разным гением, но нельзя вызывать столько отвращения у безвольной музы! Даже мне мутно и тошно от его сути, в которой нет ничего хорошего. –Пойду я, Рауль, — я выцветаю сама. У муз тоже есть муза. И моя в ужасе. Моя ко мне нескоро ещё придёт, так почему я должна оставаться дальше? –Да…– Рауль разочарован, но он пока в картине, в своём детище, его не интересует иное. — Хорошо, иди. Словно мне нужно разрешение! –Ну и заходи…всегда рад, добро пожаловать в мою мастерскую! — Рауль даже изображает что-то вроде кривого поклона, и я вижу, как грязны его волосы и как измята и заляпана его одежда. Я не приду, Рауль. И никакое твое «добро пожаловать» не призовёт меня. Я не появляюсь, а ты вертись как хочешь со своей поганой краснотой! Мне следовало бы это сказать ему, но я тоже умею мстить. Я иду к дверям, улыбаюсь, обещаю прийти и лгу в этом обещании. Я никогда не приду к тебе, Рауль, мы никогда больше не встретимся, и когда до тебя дойдёт значение слова «никогда», когда резанёт сталью по твоей безобразной душе, ты сам добавишь красноты. Уже своей. И уже не на холст.