Одного поля ягоды

Лололошка потупил глаза, опуская голову. Он старался не дышать слишком часто и слишком глубоко, потому что ему не хотелось чувствовать запах крови, которым, кажется, пропиталось всё вокруг. Даже он сам. В ванной стояла оглушающая тишина, которая давила, капала на нервы и заставляла судорожно сжимать и разжимать пальцы. Лололошка прикрыл глаза. Тело под ним шевельнулось, вызвав слабые колебания почти воды. На его голову легла грубая рука, нежно и любовно поглаживая, но Лололошка знал, что скрывалось за этими касаниями. Он их ненавидел. Приглушённый свет моргнул, на мгновение погружая комнату в мрак. Лололошке же показалось, что его глаза лопнули. Он оглядел ржавую ванну, грязные стены, заляпанные кровью, а потом встретился глазами с ухмыляющимся нечто. Как бы он не был похож на человека, он знал, что Эбардо никогда им не являлся. Монстр во плоти, не знающий пощады. Он совмещает в себе все смертные грехи, все человеческие пороки и всё самое отрицательное. Мерзко. Но Лололошка даже не думал пошевелиться, не появлялось и мысли выскочить из чужих обманчиво-осторожных объятий. Эбардо знал это. Знал, а потому был расслаблен. Всё ещё держа руку на его затылке, Эбардо приблизил к себе юношеское лицо, так близко, что Лололошка мог чувствовать его дыхание на своих губах. На мгновение опустив взгляд на тело под ним, его взору предстала грудь, истёрзанная многочисленными шрамами. Точнее, всё его тело было в них и в этом они были похожи. Лололошка невольно находил в себе желание разгрызть расцеловать каждый шрам, поглаживая и играясь. А иногда он обнаруживал порыв, побуждающий стянуть с себя кожу, украшенную отвратительными рубцами. Всё, лишь бы не иметь сходств с ним. Неглубокий поцелуй заставил сипло выдохнуть прямо в чужие губы. Лололошка подтянулся чуть ближе, садясь сверху. Он чувствовал чужую похоть и он ей потакал. Стараясь не обращать внимания на кровь вокруг, юноша прижался ещё ближе, углубляя поцелуй, полный безнадёжного отчаяния. Эбардо не противился, позволяя Ло вести. Он поднял другую руку, которая до этого была опущена в кровь и провёл по щеке своего любовника, оставляя мерзкий след. Усилившийся запах крови заставил скривиться, почувствовать тошноту. Лололошка захотел отстраниться, убежать, но чужая рука грубо вернула его на место, до боли сжимая, вызывая сдавленное мычание. Это напомнило о том, что главный тут далеко не он. Эбардо провёл языком по шее, опускаясь ниже настолько, насколько это было возможно, а потому с упоением и пугающей одержимостью вылизывал ключицы Лололошки, заставляя того вздыхать. Последний крупно вздрогнул, когда почувствовал пальцы у колечка мышц, но тут же принял попытки расслабиться. Но мужчина не торопился. Он поглаживал там, даруя обманчивое ощущение спокойствия, целуя так нежно-нежно, так осторожно, что Ло почти поверил. Труп, лежавший прямо около ванны, встретил случайный взгляд Лололошки мёртвой пустотой в глазах и испуганным выражением на лице, заставляя отвернуться. Эбардо, заметив это, усмехнулся, целуя его в ухо. — Тебе нравится? Сегодня я особенно постарался, — тихо проговорил Эбардо, обводя комнату, полную трупов, глазами, — Стольких людей пришлось выжать. Делать это собственными руками немного неудобно, но во время этого я думал о тебе, поэтому всё в порядке. Я даже почти не прибегал к использованию магии. Лололошка потянулся за очередным поцелуем, лишь бы заткнуть его, лишь бы остановить мерзкий поток слов из его рта. Мысль о том, что когда Эбардо буквально потрошил этих людей, он думал о нём, Лололошке, отозвалась фантомной болью во всём теле, этакой секундной агонией. Был ли Эбардо возбуждён в тот момент? О, определённо. По-другому и быть не могло, Ло уверен. Первый палец проник в него, заставляя вскрикнуть. Смазкой сейчас служила только кровь и, Лололошка чувствует, скоро не только чужая. Эбардо повозился, всовывая и высовывая, но решил особо не церемониться, вставляя второй, а потом и третий, заставляя Лололошку учащённо задышать и зажмуриться от боли. — Так усиленно пытаешься притвориться невинным, но я знаю, что тебе такое нравится, не так ли? — Его голос звучал хрипло и Ло отрицательно помотал головой, но вот вставший член говорил об обратном. Он подался назад, стараясь насадиться на пальцы, так усердно разрабатывающие его. Это вызвало смешок у Эбардо. — Как тебе осознание того, что прямо сейчас в тебе чужая кровь? Кровь тех, кто был жив совсем недавно. Чувствуешь себя грязным? Лололошка проигнорировал то, что он и так собирался игнорировать. Он не хотел вспоминать об этом, не хотел чувствовать себя виноватым, не хотел наслаждаться. Гораздо легче было обвинять Эбардо. — Пожалуйста... — Тихо прошептал Лололошка прямо на чужое ухо. Поглаживания возобновились, но теперь перепали на спину. — Так откровенно наслаждаться болью. Ты часто просишь меня быть нежнее, но разве твоя душа не желает обратного? Разве в тайне ты не желаешь быть разорванным на кусочки мной? — Эбардо вдохнул запах тела, устроившегося на нём и улыбнулся ещё шире. Лололошка снова не ответил, чувствуя подступающую к горлу тошноту. Сколько бы слёз он не проливал, сколько бы не пытался убедить себя в обратном, там, где-то глубоко внутри, он знал, что Эбардо прав. Что он также зависим, что он также до невозможности любит всё это происходящее с ними. И он ненавидит себя за это. — Однако пока что я не могу позволить себе такого, — тем временем продолжал свой монолог Эбардо, — ведь нас ждёт целая вечность вместе. Резкая боль пронзила будто бы всё тело. Эбардо удовлетворённо замычал, опрокидывая голову назад. Лололошка до крови закусил губу и зажмурил глаза, подавляя желание закричать. В глазах темнело и на секунду его даже оглушило, потому что кровь никогда не смогла бы стать заменой смазки, которой они, к слову, почти никогда не пользуются. Иными словами, он привык. Мгновение, другое и Лололошка приподнялся, также резко опускаясь, производя первый толчок. Сколько после он не сможет ходить? День? Два? Регенерация у мироходцев и правда хороша. Ещё толчок. Грубые руки опустились на бёдра Лололошки, помогая насаживаться и принять как можно глубже. Боль занимала его разум и теперь Ло мог не думать о невинных людях, распластавшихся на полу и глядящих в потолок, в стену, на него бездушными глазами. Пора забыться. Толчок и Лололошка испускает первый стон, выражающий в себе смесь из боли и чисто мазохистского удовольствия. Медленно, так, чтобы каждый из них смог насладиться, расчувствовать эти моменты. Вздохи, тихие стоны прямо в ухо друг другу, барахтанье крови, наполняющей ванну, обманчиво-нежные, граничащие с грубостью прикосновения. Это то, что наполняло их и то, от чего Лололошка никогда не сможет отказаться, даже если очень этого хочет. Он смотрит на алую жидкость с отвратительным запахом, облегающую со всех сторон, и ему начинает казаться, что это он убил всех. Лололошка видит, как оглушает одного из ныне мёртвых людей, как переносит его на холодный стол, как особенно старательно привязывает его, чтобы тот не убежал и как его глаза в страхе расширяются, когда он просыпается, а зрачки нервно метаются из стороны в сторону. Он долго измывается над жертвой, не давая тому умереть и заставляя барахтаться в море своего кошмара. Но ему нужна была только его кровь. Так зачем всё остальное? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем? Толчок. Лололошка вновь испускает стон, но он выходит таким тихим и таким жалким, что ему хочется заклеить себе рот. Постепенно движения ускоряются и никто из них больше не думает об аккуратности. Теперь здесь властвует только животная похоть. Как и всегда. Эбардо прижимает к себе худое, истёрзанное тельце, периодически оставляя метки по всей его шее: болючие и глубокие укусы, пугающе тёмные засосы и невесомые поцелуи. Его глаза опасно сверкают, руки крепко удерживают чужие бёдра, оставляя там отвратительные следы, будто их и без него слишком мало, следы, которые позже он будет аккуратно выцеловывать. — Мгх... — Лололошке кажется, будто это он задушил того парня, что лежит на мокром полу, так близко, что их разделяет только поржавевшая ванна. Что это он напал на него из-за спины, а потом сомкнул руки на горле, сжимая всё сильнее и сильнее. Он несколько раз доводил того до пика, но вовремя отпускал, позволяя сделать пару глубоких вздохов, а после снова сжимал и так по новой. И что? Он не чувствует вину. На самом деле, единственное, что волнует его прямо сейчас — это чужой член, приносящий ему такое желанное забытье. Наполняющий его во всех смыслах, дарующий наслаждение. Лололошка будто бы слился с болью, стал болью. Он извивался в руках Эбардо, вскрикивая и негромко посмеиваясь. Ему так хорошо. Толчки становятся всё более рваными, а дыхание Эбардо учащается. Еще пара движений и он кончает, не выходя из Ло, который последовал прямо за ним, даже не прикасаясь к себе. Эбардо не любил, когда он трогал себя сам. — Снова кончил без моей помощи? Удивительно, насколько ты грязный. Лололошка не желал слышать то, что слышит каждый раз. Он опёрся головой о плечо Эбардо и тяжело дышал, чувствуя, как веки тяжелеют с каждый мгновением. Он находился где-то между реальностью и эйфорией. Когда он проснётся, он снова истерзает себя. Снова возненавидит и опять попытается умереть. Но кто ему позволит? В конце концов, он вновь откроет глаза, окажется целым и невредимым и в который раз горько заплачет, задыхаясь от множества чувств. Если Эбардо монстр во плоти, то кто тогда он?