Что-то не так.

В квартире непривычная тишина, а стены потускнели на пару тонов, затемняя объем однушки и образуя в ней густой грязный сумрак. Кретин лежит на столе, взглядом охватывая мрачную и пустую кухню. Пластик ощущается холодом на щеке, и парня от него слегка потряхивает, не говоря уже о раскалывающейся голове, остро саднившей в районе глаз. В воздухе стоит влажность и запах недомытой посуды, и Кретин мысленно даёт себе пощечину за то, что сделал перерыв, а потом сразу же прервал сие действие глубоким вздохом. Перед глазами немного плыло, и держать равновесие было сложно, но он поднялся со стола и проморгался. Всё в поле зрения резко потемнело, но не то чтобы это как-то его ошарашило, ибо такое было слишком рутинно для человека, работающего допоздна каждый день. Зато от него, в таком случае, больше пользы. Не то чтобы это было важно, поэтому Кретин выкинул подобного рода мысли из головы. Поправив кардиган и взглянув на раковину, полную грязных тарелок, тот понял, что если он к ней приблизится, то вернётся в то же состояние, от которого желал отдохнуть, причём вернётся мгновенно. Его мысли сродни манной каше, и за выполнением таких базовых вещей эта каша расщеплялась до зернышек и впивалась ими в мозг, вызывая долгие и болезненные размышления. Не то чтобы это то, чего он сейчас хотел. Возможно, ему наоборот нужен свежий воздух. Да, нужен. Потому тот вышел из комнаты, и, миновав одну едва приоткрытую дверь и коридор, парень уже нервозно дергал ручку балкона в попытках открыть. С ней были небольшие проблемы, когда однажды в квартиру пришла подруга Кретина — Лин. Та всегда умудрялась вляпаться в какую-нибудь неприятность или устроить замес космических масштабов, и именно из-за нее и одной из ее великолепных идей вышло так, что балкон теперь открывался через раз. Хихикнуть с таких воспоминаний конечно, было можно, но не тогда, когда тебе, чтобы ручка заработала, приходится выворачивать ее на триста шестьдесят градусов, и то, это будет как лотерея — хер его знает, может и не откроется ничего. Но парню сегодня, можно сказать, крупно повезло, и его лицо обдал прохладный весенний ветерок воскресенья. Уже упираясь на перила, защищающие от падения с шестого этажа, внезапно захотелось закурить. Это было забавно, учитывая, что никто дома никогда таким не занимался, потому Кретин отбросил эту мысль куда подальше. Холод немного прояснил голову, и теперь думать было не так больно. Он снова глубоко вздохнул и поглядел на лес впереди. Сосны и ели угрюмо качались в такт сегодняшней атмосфере и общему настроению дня, и вдруг ему захотелось это кому-то показать. Не знаю, что на него нашло, просто ему нравится такого рода обстановка, что полностью соответствовала его чувству прекрасного. Обычно, он смотрел на такие пейзажи со своим парнем. И тут Кретин приходит в себя и осознает, насколько на самом деле пусто на балконе. Слева от него лежит кресло-мешок, и впервые, сколько он себя помнит, там никто не сидит. Во рту собирается привкус тоски, настолько вязкий, что, кажется, будто склеивает рот и горло, иначе он никак не объяснит, почему не смог сейчас закричать и выпустить из себя накопленный за несколько дней стресс. Он увалился на кресло и запрокинул голову вверх. Всплывает эфемерное воспоминание Кварма на его коленях, и от этого Кретин хватается руками за торс, обнимая себя и высвобождая из своих лёгких болезненный стон. Ему немного одиноко, хотя он понимает, что акула никуда не пропала. Его партнер буквально лежит в соседней комнате, но там царила мертвая тишина, прерываемая лишь его редким дыханием. В темноте наверняка тускло горят голубые глаза, и тут Кретину резко захотелось расплакаться. Акула чувствует себя нехорошо. Он попросил не трогать его какое-то время своим мягким и усталым голосом. Целыми днями тот не выходит из комнаты и просто лежит, иногда его дыхание срывается на плач, и Кретин помнит, как лежал у своего парня на груди, держа его за руку и шепча о том, что все обязательно будет хорошо. Помнит, что чужое сердце отчаянно пыталось выпрыгнуть из грудной клетки. Помнит, что намочил футболку и как потом извинялся за это, получая в ответ тихое «ничего страшного», воспоминанием дрогнувшее у него в районе лёгких прямо сейчас. Горячий бульон тогда стыл на прикроватном столике, где также лежал градусник и несколько блистеров с таблетками. Иногда Кретину кажется, что Кварм умер, и тот периодически его проверяет, как бы глупо эта тревога не звучала. Когда его парень чувствует себя так, умирает все, что находится вблизи него, и сердце рвётся на части, грозясь разделиться пополам, если полная тишина в квартире в очередной раз будет копиться слишком долго. Пытаясь отвлечься, Кретин смотрит в щель приоткрытой двери и видит захламленный зал. У него уже несколько дней не доходят руки убраться за собой — обычно, он делал это вместе с Квармом. Те вели непринуждённые беседы, раскладывая свитера и носки по полочкам и хихикали с шуток друг друга, генерируемых прямо на ходу. Теперь на диване лежит горка верхней одежды, и каждое утро Кретина начинается с поиска чистых штанов и футболки на работу. Он скучал каждый гребаный день без Кварма. В квартире, в целом, было немного пыльно, если уж продолжать эту тему с уборкой. Ни у кого нет сил сейчас взять в руки пылесос, и жилище потихоньку начинало гнить вместе с его владельцами. На сердце скребло. — Мне так больно видеть тебя таким, Квармичек… Ответа не последовало, но глаза, зеркало души, выдавали всю грусть и усталость в голове акулы. Он тер глаза, пытаясь куда нибудь деть слезы, стекающие с щек, но продолжал чувствовать во рту солёный привкус. — Все будет хорошо, правда. Прошу, не беспокойся за меня… Скоро зарплата… Все обязательно будет хорошо, прошу, не плачь пожалуйста, мой маленький… — Кретин прижимался к Кварму, уткнувшись головой в чужое плечо и сбито дышал, пытаясь успокоить панику и отчаяние в груди. Он дрожащими руками гладил акулу по спине, аккуратно проходясь от лопаток до таза крупными ладонями, и через несколько минут и всхлипов тот почувствовал на своей талии тепло. Очень слабое и хрупкое, но тепло. Успокоившись, он оставил на лазурных волосах лёгкий поцелуй. Это всё, что он мог сейчас дать своему самому любимому человеку на земле. Кретину захотелось разорвать себя на кусочки.

***

— Хей… Ноги чуть подкашивает. В комнату Кварма просачивается свет из коридора, и в нем видно, как тот свернулся калачиком и пялится в стену. К нему подошли немного шатающейся походкой и присели на краешек кровати. — Ты как, Кварми?.. — никакого ответа не последовало, а рука Кретина упала на чужую спину. Тот легонько поглаживал чужой бок и продолжал, — тебе нужно что нибудь? Может, ты хочешь кушать? Я могу что нибудь приготовить… — Не надо, я не хочу. — Хорошо. На пару мгновений воцарилось неуютное молчание. — Можно я лягу рядом? Ответа не последовало, но было видно, что акула кивнула, и парень устроился рядом, захватывая первого в лёгкие объятия со спины. — Ты все еще беспокоишься по тому поводу? Хочешь, я что нибудь сде- — Не нужно. Это не поможет. Опять тишина. Кретин слышал эту реплику уже много-много раз, но не решался как-то спорить с этим. Он понимал, что единственное, что он может сделать, когда происходит что-то такое — остаться рядом и заботиться, пока его парень чувствует себя так. Это досадно сверлило дырку в груди, но поделать ничего с этим не выходило. В итоге он просто научился жить таким образом. Он научился стойко держаться на работе, чтобы никто не прикапывался к нему со своим «сделай лицо попроще», научился брать себя в руки, когда от него этого требовал начальник. Но, он не научился смотреть на такого Кварма без боли под рёбрами. — Мне так жаль, что тебе приходится чувствовать себя так, — парень пытается сглотнуть горечь, но у него это выходит слишком плохо, и глаза начинают слезиться, — я бы так хотел помочь тебе сейчас… я просто надеюсь, что скоро все наладится, — интонация дрогает, и Кретин мочит сначала подушку, а потом чужой затылок, — я очень стараюсь все исправить… я надеюсь, что у меня получится, и тебе станет чуточку лучше… Акула чуть приподнимается и переворачивается лицом к собеседнику. — Кретенька… — К-к-кварми… Голубой в радужках сияет сильным беспокойством и болью, и Кварм прижимает плачущего к себе, обдавая его шею еле тёплым дыханием. — Пожалуйста, не беспокойся за меня так. И на большее у него сил не хватило. С чужих губ сорвался болезненный скулеж, и Кретин вжался в акулу, захлебываясь слезами тому в плечо.