Предновогодняя отчужденность.

      Федор, несмотря на всю тяжесть ходьбы, уверенными шажками под давящий хруст рассекает глыбы навалившегося на землю снега, освещаемого блевотно-желтым светом фонарей, что притом сопровождался блеском, слепившим его и без того затуманенный взор. Да и снег целеустремленно летел прямо в лицо, потому и смотреть в сей моменту куда-либо еще, помимо белесой ряби под ногами, было просто невозможно.       На вечерних улочках Петербурга как никогда ранее бурлила жизнь. Окрест разноцветные гирлянды, на встречных зданиях различные украшения, ларьки со всяческими сладостями, произростают нарядно украшенные хвойные. А меж ними всеми мелькали чрезвычайно хмурые обитатели столицы и дети, что безостановочно резвятся в сугробах, оглушающе кричат и чуть ли не сбивают всяк прохожих с ног на оледеневших тропинках. Дополняла это все только еще более раздражающая музыка и гул проезжающих машин, что даже фоном в ушах отзывался болями, заглушая иные гнилые мысли. Шумно. Мерзко.       А наиболее отвратное сейчас ощущение — насквозь промокшие носки. Однако, это "недоразумение" лишь подобает пылинке в сравнении с тем, что в данный момент глубоко осело на его душе тяжким грузом. Нечто очень дурное и гнетущее, что обжигающей внутренние органы ненавистью чуть ли не пробивало его грудную клетку насквозь, вырываясь наружу в обличии «мизантропии».       До нового года считанные часы. Впрочем, Достоевский вовсе не из тех, кому присущи эти часы с превеликим нетерпением отсчитывать. Он, по природе своей, находит глупым с таким трепетом отмечать один лишь приход предстоящего года — вероятно, еще более тягостного, чем предыдущий. Наивная вера в то, что является плодом больного человеческого воображения, — удел непросвященного простолюдина. Люд начинает выдумывать что-то фиктивное тогда, когда не видит иного выхода, в тщетных попытках утешить свой и без того впавший в отчаяние рассудок. Еще и позволяют себе с малолетства пудрить мозги своему драгоценному чаду. Как же жалко.       Несмотря на все это, в его руках бутылка шампанского и неприметный пакетик мандаринов, за коими тому было положено сходить в магазин. Противоречить самому себе? Нет, это одно из скромных желаний его милостливого ангела, в тепле ожидающего возвращения своего возлюбленного. Единственное, что сейчас могло выбить нечестивые мысли из головы Федора, — его светлый лик, кроваво-красные очи, полные любви и благодарности, теплая, ослепительная улыбка. Совсем немного, и эти сладострастные грезы наконец предстанут былью.       Легкий, прохладный ветерок. Его порывы словно в одночасье унесли за собой те теплые думы, взамен бросив в лицо Достоевского мокрый снег. Мужчина негодующе фыркнул, холодными руками утирая лицо одной свободной рукой. Кажется, еще малость и он был готов сокрушить все вокруг, из-за банальной совокупности всех раздражающих его факторов. Сплошная головная боль, нежели праздник.       Приближаясь к родному подъезду заветной многоэтажки, Федор, предварительно отряхнув плечи пальто от снега, стремительно проносится в подъезд, уже вслепую поднимается на третий этаж, остановившись у самого входа в квартиру. Наконец рука касается дверного звонка, ответно же дверь довольно быстро отворяется.       Шибусава, завидев за порогом свой объект воздыхания, без долгих раздумий бросается к нему в объятия. Его теплое дыхание жаром опаляет морозную кожу, заставляя демона мило поморщиться. Это несомненно был приятный контраст между зимним холодом и теплом любимого тела.       Спустя мгновение Федорова ушанка опадает на ближайший комод, а на его ланитах теперь красуются несколько теплых и совсем невесомых от особой нежности поцелуев. Рад видеть. Его внешний облик для Тацухико был крайне прелестен. До чего же милы холодные и алые румяны, мокрые из-за подтаевшего в тепле снега волосы и те аметистовые очи, что мрачным взглядом своим пробивают до приятной дрожи по всему телу. Вовсе и не страшен. Пугающе-очарователен. Людская наружность порой бывает обманчива, а кому еще, как не Шибусаве это знавать?       — Феденька, почему же ты такой безрадостный? Разве не рад празднику? — возражает ангел, а после невинно утыкается носом в его плечо. В голосе Тацухико точно были заметны те нотки уныния. — Хотя, ты и без того довольно мил.       — До тошноты оживленно и помпезно везде, а оттого мерзко. Кажется, еще совсем малость и я бы окончательно распрощался со своим рассудком, — вкупе с речами накручивает на палец белоснежную прядь, а другой, свободной рукой, бережно поглаживает Тацухико по спине. — рвотогонен вид этих людей, Мой Ангел.       — Неужели тебе настолько сильно не нравится Новый Год, что ты находишь счастье других окружающих тебя людей чем-то отталкивающим и вовсе незначительным?       — Ты — единственное мое счастье, одним своим видом способное скрасить даже самый мрачный день, в зимний морозный вечер согреть мою столь охладевшую душу подобно хорошему заварному чаю без сахара. Зачем же мне радоваться за других в таком случае? — хриплым голосом проговорил Достоевский, холодными устами целуя возлюбленного в разгоряченный лоб. — Впрочем, и не столь важно, с тобой я желаю отметить этот Новый Год даже несмотря на всю глупость сего праздневства. Я купил для нас хорошего шампанского и мандаринов. — Бегло взглянул на циферблат наручных часов, а после и произнес. — Близится полночь.       Пока Шибусава вновь созерцает на его прелестный лик, Федор то и дело хихикает да убирает за ушко опавшую на лицо Шибусавы белоснежную прядку, стараясь хоть немного, но разбавить столь же напряженную обстановку.       На лице белого дракона невольно выступила теплая улыбка. Он был абсолютно счастлив, осозновая, что лишь ради него Федор был готов переступить через себя, пойти наперекор всем своим грубым принципам, что всегда было ниже его высокомерия. Неужели такого отношения мог удостоиться исключительно один человек?