Что меня гложет...

      Это был конец.       За последние недели каждое дело, за какое Ямагучи с каким-никаким энтузиазмом брался, чтобы голову свою хоть чем-то забить, тяготило его ещё сильнее и после в чрезмерно короткий срок бросалось. Он не выдерживал и не решался отложить на потом. Тадаши «завтраками» себя зазря не кормил — и никого другого в принципе тоже, — не в его компетенции это.       К тому же понимал изначально: недоделки недоделками так и останутся.       Да и не велика потеря.       Так-то по этому поводу Ямагучи совсем не расстраивался; просто не чувствовал себя обязанным выполнять начатые дела только потому, что он когда-то их начал. У него, разумеется, такого желания никогда и не возникало.       Если они не были ограничены строгими временными рамками и не накладывали на тебя статус «вечного должника», то к чему это неукротимое, дикое стремление доделать всё до конца в выдуманный срок?       Ямагучи всё равно привык не лениться, а использовать время в свою пользу. Незавершённые дела, не имеющие никакого приоритета, всегда будут только лишней морокой, о какой и волноваться, в самом деле, не стоит.       А вот что беспокоило его всегда, в любом месте и виде — Цукишима Кей.       Несмотря на то, что взаимоотношения между Ямагучи и Цукишимой давно устаканились, уже не трещали по швам из-за малейшего недопонимания, спора (разногласия, как правило, возникали реже полного солнечного затмения) или прочего, отчего-то было сложно элементарно поделиться тем, что беспокоило на протяжении довольно долгого времени.       Ямагучи понимал почему.       Однако усердно делал вид, что нет, не понимал, и списывал на другие вещи, никак с истинной причиной не пересекающиеся. Ему не хотелось признаваться в этом — ни самому себе, ни кому-то другому, ни — особенно! — Цукишиме.       И это было странно.       Цукишима для Ямагучи Тадаши — Важный Человек — именно с заглавных букв! — во всём. Они знакомы достаточно времени, чтобы прийти к такой мысли плавно и без последующих сомнений; его достаточно и для того, чтобы понять, что Важный — это тот, кто останется c тобой до конца дней.       Естественно, жизнь непредсказуема и никто не сможет с уверенностью заявить, что будет с ним завтра, на следующей неделе и в следующем месяце, при том его ежедневник может быть подробно расписан хоть на сотни лет вперёд. Человек, погружённый с головой в работу, будто в морскую пучину, забывает о простом, элементарном «но». Те же планы на ближайшее время не имеют вероятность величиной с единицу — ничто не происходит со стопроцентной вероятностью, всегда есть погрешности и бесчисленные «или».       Или всё невозможное обращается возможным, когда рядом Важный. И вероятность перестаёт иметь всякое значение.       Оставалось только кое-что.       И надёжная опора, и уверенность в себе и ближнем, и знание, что можно рассказать что угодно без страха быть непонятым и осуждённым — всё стиралось в ничтожную пыль, впоследствии назяще щекочущую ноздри.       Если поначалу эту щекотку хотелось смахнуть указательным пальцем, едва утерев колумеллу, то ныне — как минимум, раскромсать раздражённую, воспалённую слизистую носа целиком.       Очевидно, становилось только хуже и хуже. И теперь деваться было некуда — Ямагучи нехотя поставил себя перед таким неутешительным фактом.       Здесь не было виноватых, так как прямой причиной всего нежелательного и нехорошего испокон веку всегда служило одно и то же — мысли.       Безо всяких тайных, злостных намерений, просто вьющиеся и несмолкаемые. Они, если терзали, то немного и нерегулярно, царапали небрежно и неглубоко, как игривые кошки. В основном вредили исключительно Тадаши, никоим образом не задевая окружающих его людей. Однако за последние прошедшие дни преобразились; теперь вместо нейтрального характера несли резко негативный, бушевали целыми сутками, вызывая мигрень и ухудшая общее состояние.       И — закономерно — в какой-то момент просто терпеть их стало невыносимо, невозможно, поэтому нужно было хоть что-то сделать.       Изначально Ямагучи планировал разобраться самостоятельно — так, как полагается почти-взрослому, кем, собственно, он и являлся. Ему не хотелось втягивать в такую глупость — в конце концов, это всего лишь мысли, — кого-нибудь другого. К тому же у него действительно был настрой взять и справиться.       Вот именно что был.       Нетрудно догадаться, что план, не имеющий ни чёткой структуры, ни приблизительных шансов на успех, в скором времени провалился.       С треском.       Так как справиться в одиночку не удалось, Ямагучи следовало определиться со своим следующим шагом. У него всё ещё оставался оптимальный выбор. Небогатый и мучительный, однако всё же имелся.       Либо поделиться с кем-нибудь, либо пустить на самотёк.       Оставлять всё как есть, без каких-либо изменений, искренне не хотелось; всё могло в любой момент усугубиться, стать ещё хуже, потом, несомненно, заставило бы жалеть об этом решении на протяжении всей оставшейся жизни.       Ямагучи и без того о многом жалел — знаете ли, хватило с головой.       Значит, он должен был поговорить с кем-то. Это, правда, меньшее из двух зол.       Отсюда вытекает вполне логичный вопрос: с кем?       Размышлял Тадаши долго, стабильно пару часов перед сном прожигая взглядом потолок, но, с каких только позиций ни рассматривал, лучшим слушателем всегда получался, как назло, именно Цукишима. Не мог же он нагрузить своими горькими думами кого-то из знакомых, например ребят из волейбольного клуба или одноклассников; с ними ведь видеться и контактировать ещё.       Чуть что лишнего ненамеренно скажет — Ямагучи так со стыда помрёт и потом в глаза никому никогда смотреть не сможет.       Человек же должен быть обязательно правильным; не в плане черт характера, а всего лишь подходящий. А некоторые могут и проболтаться о разговоре или вообще не понять — и вот что тогда делать?       Ямагучи мог бы поделиться переживаниями с Сугаварой-саном, потому что тому доверять интуитивно хочется, но запрягать третьегодку и так со своими проблемами, наверное, по глупости сущей — нет. Если бы Тадаши мучило иное, он бы к Сугаваре в первую очередь обратился безо всяких сомнений.       А так его изо дня в день разъедало что-то по-настоящему мракобесное.       Тадаши, конечно, слышал, что выговариваться незнакомцу гораздо легче, чем близкому, но найти незнакомца, готового выслушать, непросто.       Никому не нужны проблемы — особенно чужих людей.       Поэтому только свои — или, о Господи, Цукишима.       Ведь в пользу Цукишимы в качестве потенциального слушателя целых семь пунктов!       Пункты следующие:       I. Он слушает;       II. Он может понять;       III. Он не станет (серьёзно) высмеивать проблему;       IV. Ему можно доверять и верить;       V. Они долго знакомы;       VI. Они долго дружили;       VII. Они встречаются.       Пункты никак не успокаивали, но Ямагучи с горем пополам всё же решился поговорить с Цукишимой, потому что достойной альтернативы ему никогда не найти. Даже вообразить идеальную замену Кея нельзя.       Он один такой — понимающий, поддерживающий, любящий и Важный.       Разве может быть страшно просто поговорить с ним?       И, в конце концов, это всего лишь Цукки.       Именно этот факт и сводит с ума.

***

             Уверенность в своих собственных силах куда-то торопливо улетучилась, стоило Ямагучи проснуться сегодняшним утром.       Не в первый раз.       Что же, другой результат от эдакой «ночной мотивации» ожидать и не стоило; больно она противная, обламывает извечно, так ещё каждый раз коварнее, чем в предыдущий! Её из-за этого никто и не терпит.       Страшно в итоге-то всё равно. А написанные пункты «за» уже давно смирно покоятся в мусорной корзинке.       Хватало всего одного взгляда, брошенного в сторону Цукишимы, чтобы сердце не нежно трепыхалось, а отбивало рёбра так сильно, будто грозилось разломать звуковыми колебаниями все кости. Оно едва не выпрыгивало из глотки, и пока удерживать его на законном месте ещё выходило.       Но это пока; что-то подсказывало, что это вряд ли надолго.       Стыд проглатывал, сжирал с головой и разъедал почти как хлористоводородная кислота. А мысли шумели, будто рой пчёл, и утягивали всё дальше и ниже — деликатно приглашая в свою обитель пробить очередное дно.       Настроение с самого утра было ужасным.       Тадаши ещё никогда так долго и мучительно не собирался.       Ему, конечно, не хотелось тянуть, откладывать элементарную повседневность, утреннюю рутину, лишь для того, чтобы время шло гораздо, гораздо медленнее (это всё равно не помогало). Однако тело не слушалось; конечности казались ослабленными, набитыми вдоволь влажной ватой, из-за чего те немного сковывали движения тела в целом.       Ямагучи совершенно не торопился, но в его отсутствии всякой привычно-утренней спешки мелькало что-то странное. Даже со стороны было очевидно, что ему что-то мешало, давило тяжестью на плечи, потому у него даже поинтересовались дома, не болен ли он.       Если он был болен, то только головой.       Цукишима ждал его на улице.       Ямагучи уже опаздывал на их встречу. Ему захотелось загрызть себя из-за этого: он ненавидел опаздывать и заставлять кого-то его ждать. И старания прийти вовремя в последнее время, как назло, обращаются в жалкое ничто, пробуждая и стыд, и полное неудовлетворение собой.       Цукишима стоял, устремив свой взгляд куда-то в сторону, и поправлял ладонью накладные наушники. Как только Ямагучи вышел из дома, то тут же остановился; он топтался на месте ровно до тех пор, пока Кей не опустил наушники на плечи и не поклонился в знак приветствия. Давно выученное и по-своему родное приветствие вселило в Ямагучи тихий ужас, что тут же пробрался в подкорки и там притаился.       Тадаши втянул ноздрями прохладный воздух едва морозного утра, кое-как собрался с мыслями и, натянув лёгкую улыбку на лицо, шагнул вперёд. Он ступал на землю слишком аккуратно, будто боялся, что она треснет под его ногами от одного неосторожного движения.       Цукишима наблюдал за ним с недоумением, но промолчал.       — Долго ждёшь? — Ямагучи поинтересовался, когда подошёл ближе.       — Недолго. — Его ответ, если честно, не успокоил. — Идём, — сказал Цукишима и махнул головой в сторону знакомого пути.       Они вдвоём тут же направились вниз по улице. До начала занятий всё ещё оставалось время. Хорошо, что сегодня утренней тренировки волейбольного клуба не было, иначе опоздали бы на неё точно и Дайчи-сан отчитал бы (а он очень страшный, когда сердится).       От вялости, что волной навалилась на Ямагучи с утра, не осталось ни следа; теперь же его охватывали мракобесные сомнения, пока мысли шуршали и там и тут.       И те были всё громче, громче и громче…       Цукишима сам никогда не спросит. Он всегда избегал острые углы и специально ничего не видел, продолжая жить как ни в чём не бывало.       Однако, несмотря на то, как трудно было открыться Цукишиме, Ямагучи ощущал явную потребность сделать это. Отступать не поздно — наоборот, самое время, — но Ямагучи понимал, что, если не скажет сейчас, после будет жалеть всю жизнь.       Либо сейчас, либо никогда.              — Я думаю, мне не место на поле. — Соскользнуло с языка как-то само, словно под воздействием чего-то внутреннего.       Как только Ямагучи это произнёс, атмосфера вокруг резко сделалась иной; напряжённой и колючей, как морские ежи. Такая перемена заставила его тут же пожалеть о том, что он вообще вздумал открыть рот.       Может быть, это худшее предложение, с какого Ямагучи мог начать не простой для себя разговор. Он был почти уверен в том, что оно, в целом, наихудшее из всех возможных, а не просто плохое, но ему хотелось быть до конца честным с Кеем и ничего намеренно не утаивать.       Всё равно Цукишиме врать или как-то перед ним увиливать — худо и нелепо, и это факт.       Ямагучи никогда не чувствовал себя настолько отвратительно, как сейчас. И ничего не мог с этим сделать. Мысли — иногда противоречащие — одолевали его всецело, с головой, и он находился не в том состоянии, чтобы справиться с ними или, напротив, с беззаботностью проигнорировать. Не из тех людей, которые легко могут справиться с нечто подобным: совладать с собой, своими эмоциями и чувствами.       Для него это тяжело. Очень, очень тяжело.       Вдобавок к тому в последнее время Тадаши вдруг осознал, что не особо справляется. Абсолютно со всем. Наблюдая за людьми, что окружали, за их безграничными и сияющими ярко, словно полярис, талантами, какие без труда превосходят его невзрачную простоту, он явно чувствовал, как тянуло на зияющее мраком дно. И он не был уверен в чём-либо.       Совсем.       Ямагучи рядом с выразительными и броскими точками кажется чем-то, что не имеет никакого значения.       Какой-то блеклой пустышкой.       — Ты зачем мне это говоришь? — Цукишима спросил и остановился.       Ямагучи интуитивно остановился следом за ним. К горлу подступил неприятный и вязкий ком.       — Я не знаю, я просто…       — Ты не знаешь? — Кей взглянул на него свысока. — Если ты думаешь, что тебе не место на поле, просто не играй.       Вот так просто.       Тадаши сжал губы в тонкую полоску и посмотрел в сторону. Он ожидал такого ответа — в стиле Цукишимы всё-таки, — но надежда, пускай и издавна сдохшая, была. И раскололась.       Кей говорил правильные вещи, хотя слушать его, по правде говоря, совсем не хотелось. И тем более признавать бесспорную правоту.       Для Цукишимы волейбол — всего лишь игра, поэтому он относится к нему так просто; для Ямагучи — чуть ли не единственный способ хоть где-то проявить бесталанного себя.       Поэтому Тадаши злился — и на себя, и на Цукишиму. Ярость бушевала в жерлах и, подгоняемая шёпотом метафорических колебаний, выплеснулась наружу, пустив по всему телу волну электрического тока.       Ямагучи сжал ладони в кулаки.       — Ты мог хотя бы соврать и сказать, что хотя бы понимаешь меня! — Не сдержавшись, он накинулся на Цукишиму и вцепился в воротник его куртки; потряс сначала сильно, потом слабее. — Я же не чужой для тебя человек!       — К чему лгать? Не понимаю. Я сказал как есть, нечего на меня ополчаться.       — Цукки, ты…              — Я же не виноват в том, что ты считаешь себя неспособным. Почему ты винишь в этом меня?       Вместо ответа Ямагучи, переполненный всем подряд, зарядил по чужому подбородку.