Heaven or Las Vegas

Под руинами актерской карьеры Рут пылится воспоминание. Ей четырнадцать. Она, беззаветно влюбленная в сцену, верит в будущее и обожает великую (повсеместно-белую, повсеместно-мужскую, до-жопы-патриархальную) классику. Лихорадочные поиски приводят юную Рут к единственно сносному летнему драма-лагерю в районе Большой Омахи. Где, согласно программе, обещают реальную учебу, а не очередные занюханные постановки «Бриолина», «Музыканта» и прочей ерунды. И где она по уши и без памяти влюбляется в препода по актёрскому мастерству. Местный лысеющий актëр под сорок с хвостиком лет покоряет её умными глазами и стриндберговским лбом. В его классе они разбирают пьесу Бернарда Шоу «Пигмалион» («Нет. — упрямо подчёркивает Рут, — «Мою прекрасную леди»), и учитель «Стриндберг» спрашивает слушателей: Романтическая ли это пьеса? Помимо перепалок и скупых похвал, нет ли в неравном противостоянии между Элизой Дулиттл и Генри Хиггинсом также очевидно взаимного влечения? Воспоминание всплыло в памяти Рут не из-за совместных с Шейлой читок по ролям, а из-за Дебби. (Хотя, разве не всё в жизни Рут крутится вокруг Дебби?) За столь короткий срок они прошли через многое, став от лучших подруг врагами, затем коллегами и снова врагами, и… хрен знает кем они были сейчас. Вот что сейчас между ними? (Романтика?) С того дня, как Дебби переломила лодыжку Рут с той же грубой небрежностью, с какой Рут развалила брак Дебби, между ними опять что-то изменилось. Опять. Рут так долго носила маску кающейся грешницы, а Дебби — обиженной праведницы, что, казалось, обе они вышли из Комедии дель арте, — как бы сами стали Зоей Разрушительницей и Свободной Красоткой. Но вот Дебби переступила черту, и правила поменялись. Наконец-то Дебби облажалась так же крупно, как и Рут. И той больше не надо ползти в пустыне на коленях. Пускай для разнообразия этим займется Дебби. Но это, что ли, романтика? Швырять друг друга ради денег? Делать это с оглядкой, потому что надо и надо продать шоу? Терзать друг друга, ранить и все же оставаться рядом? — Рут… Рут… — Что? — Мы делаем спинолом, а не суплес. Распластавшаяся на полу ринга Рут поднимает голову и видит, что Черри возвышается над ней, скрестив руки. Её лицо — такое воплощение терпеливого, многострадального смирения, что поразительно, как у них с Китом ещё нет детей. — Ой да, конечно же, извини! — Рут вскакивает на ноги с жалким и раздражающим рвением, которое, как ни старайся, не могла подавить. — Чесслово, деточка. На какой планете ты сейчас шаришься? — Шутки про космос, Черри? Серьезно? — Дебби бросает на них обеих взгляд с того места, где она опирается на канаты. Задница у неё, как невольно замечает Рут, выглядит потрясающе. — А… ну да, Челленджер, — бормочет Черри. — Так, не будем поминать не к месту НАСА, — подхватывает Рут. — Вернемся к спиноломам. Дебби потягивается и хрустит шеей, прежде чем встать в стойку. — Начнем, как будешь готова. Рут подбирается ближе, — широко расставленные ноги крепко упираются в пол, — и намертво сцепляется взглядами с партнершей. Что, как она уже знает, жизненно важно в рестлинге, если не хочешь всерьёз кого-нибудь искалечить (на что Дебби уж точно способна). По лицу Дебби, как часто случалось в последнее время, нельзя ничего прочесть. Всё, что Рут видит, — это мешки под глазами и отсутствующий взгляд как признак того, что все её мысли заняты Рэнди. Помимо разве что Рут? На самую-самую малость? Хотя бы? (И это тоже романтика?) Дебби коротко кивает, и Рут, обхватив её одной рукой за грудь, а другой — за бёдра, поднимает в воздух, пока Дебби, помогая ей, отталкивается носками от мата. Даже спустя столько времени Рут по-прежнему удивляется тому, насколько сильной она стала, присоединившись к GLOW, — достаточно сильной, чтобы оторвать Дебби от земли и сдавить её мышцы своими мышцами, свеженакачанными и тугими. Рут падает на одно колено, и лопатки Дебби утыкаются в её правое бедро, кожа к коже, пот к поту. Прошло немало времени с тех пор, как близость их совместных тренировок перестала пускать ей по спине мурашки — в большинстве случаев, по крайней мере. (И это ведь романтика?) Руки Дебби широко простираются в позе распятой, американской до кончиков пальцев домохозяйки, и Рут упирается предплечьем в её подбородок. На лице Дебби подчеркнутое безразличие. — Неплохо, — одобряюще кивает Черри. — Давайте прогоним ещё раз в образе. Они снова повторяют, и Рут позволяет браваде Зои захватить себя. На этот раз образ Зои садится как влитой, даже без костюма из красного спандекса, который нужно надевать и снимать. — В Советском союзе мы не ломаем косточку на удачу, — рычит она, картинно выгнув бровь. — Мы ломаем хребты жалких америкосов! В Дебби как будто тоже щелкает переключатель, будто неоновый свет озаряет тьму в доме. — Как смеешь ты наводить тень на День Благодарения! — восклицает она нарочито-фальшиво прежде, чем бросится на Рут. Падая в этот раз, она испускает предсмертный крик, лицо перекашивается от боли, пальцы цепляются за пустой воздух. Это она умеет; она всегда умела. Немалая часть этого и притянула их впервые друг к другу в том занюханном актёрском классе в Восточном Голливуде целую жизнь назад. Они это умели — переживать, преображаться, лгать. Сэм удивился, когда Рут продолжила выступать с Дебби после того, как та, словно сухую веточку, переломила ее лодыжку. Он предлагал ей выходить против Везучей Печеньки или даже против Мачу Пикчу. Но Рут знала, что не существует другого такого противостояния, как между США и СССР. Как не существует другого такого партнера на ринге, как Дебби. — Ты знаешь, как я люблю драмы в стиле «правды жизни», Рут, — отвечал Сэм. — Но, без всякого уважения, то, что она с тобой сделала, — полный пиздец. Ты же это понимаешь? Рут лишь пожала плечами и облокотилась на стол в своем старом ринге в Лос-Анджелесе. — Как-нибудь разберусь. Сэм покачал головой, стряхивая пепел со своей горькой сигареты на пол. — Никогда мне вас двоих не понять, но, конечно, валяйте. Слетайте с катушек. Убивайте друг друга, раз вам хочется. Только по судам меня не гоняйте. — Того, что ты платишь мне, на адвоката не хватит, Сэм, — рассмеялась Рут. — Ты чертовски права, не плачу. Бесись дальше, малышка. Рут всегда казалось странным, что он назвал её «малышкой». Разве они не оставили это в прошлом? Разве они не пережили вместе всякое дерьмо? Разве не стали равными друг другу? Смотрит ли он на неё иногда с другого конца комнаты, так будто хочет съесть? Не смотрит ли она на него так же? (Опять эта романтика?) — Где ты сегодня витаешь? Рут и Дебби разминаются бок о бок на мате, и Дебби смотрит на неё так, словно та выпала и вновь появилась в реальности. Рут выдавливает из себя улыбку. — Просто думаю о Расселе, — врёт она. Бедный Рассел. — Да, конечно, — Дебби театрально закатывает глаза. Рут качает головой в веселом недоверии. — Почему ты его так ненавидишь? — Я его не ненавижу. Господи, — Дебби вытягивает одну ногу, затем другую, и Рут изгоняет прочь мысли о плавных линиях её икр. — Я просто думаю, что ты достойна лучшего.

«Я действительно воспроизвела тебя в себе

— или ты сама это сделала.

Интересно, что есть в тебе моего?»

— Амаль Эль-Мохтар и Макс Гладстон, Как проиграть в войне времён