кажется.

хэ сюань чувствует, будто он тонет. в лёгкие медленно вливается вода напористо-колючими волнами. глотку спирает от боли, и он пытается отдышаться, падая с кровати. зрение долго не проясняется, и калачиком он, демон чёрных вод, сворачивается на полу. изо рта течёт вязкое, и хэ сюань будто бы умирает на холодном полу. хэ сюань хорошо знает это чувство: оно липнет к нему тканью простыни, ночным кошмаром оседает в голове. во сне он снова видит ши цинсюаня. привычного такого дурачка. грудь сводит от напора чувств, и его колотит. почему-то, хэ сюань научился скучать. так скучать, что он вот-вот умрёт, если не найдёт ши цинсюаня спустя тысячи лет. чувствовалось, будто мир поставили на тягучую паузу, без возможности проигрыша. хэ сюаня всем его существом тянуло к ши цинсюаню. хотелось вновь увидеть его озаряющую ночь улыбку, хотелось вновь обратиться женщиной и бегать с цинсюанем по миру, хотелось вновь просто побыть рядом, перекинуться парой слов и доверить самое сокровенное. и хэ сюаню казалось, будто они никогда не встретятся на этой маленькой планетке. он столетиями-жизнями плыл по течению, а его голос почти не был слышен, и сердце билось живой рыбёхой где-то под рёбрами. он ходил по всем дорогам напрасно, будто бы чужой след простыл, канул в небытие. хэ сюаню были важны его воспоминания. они в ночи хватали его страшными зверями, сжирали изнутри пираньями. но тупое чувство спокойствия они приносили весенним ветром. хуже всего его накрывало на том самом побережье. и хэ сюанино сердце разбилось, разлетелось на тысячу осколков. к полудню следующего дня, хэ сюань едет в поезде, отставшем от расписания, прямиком за частичкой утерянной души. за окном мерцают деревьям, и его захлестывают воспоминания. едет он в своё счастливое место, пытается зацепиться за что-то, что ускользает песком. поезд прибывает с приличным опозданием, когда всё заливает сиреневым закатом. солнце уплывает за горизонт, догорая спичкой. хэ сюань идёт к берегу, как на заклание. под ногами холодный песок, а попутный ветер кусается, ерошит чернь волос. кажется, будто он начинает дышать. чужеродное солью-порохом забывается в лёгкие, стоит хэ сюаню пройтись по побережью чёрного, как смоль, моря. здесь всё кажется до тошноты родным, он по памяти может сказать где тут каждый камешек валяется. хэ сюань пинает гальку, когда солнце окончательно уходит, уступая дорогу золотистому серпу луны. сумеречное небо его проводник в ужасающее странствие по памяти-лабиринту. в душе всё неумолимо бушует пустота, разъедая хэ сюаня кислотой. в груди дыра растёт в геометрической прогрессии, но слишком мнимая и не важная. если он умрёт таким образом — пусть так всё и останется, нет ему смысла бороться за жизнь, крохотную, догорающую. сейчас тихо, нет людей, но почему-то хэ сюаню спокойнее не становится. наоборот, так демоны прошлого накрывают его сильнее, и хэ сюаню кажется, будто он вновь начинает захлебываться в воде чуждой были. лёгкие разрывает, медленно и до ужаса больно. из уст течёт вязко-липкая кровь, вытекает красным вином, остаётся отпечатком на белой рубахе. хэ сюань продолжает тонуть, когда он встречается взглядом сним. с его личным солнцем, ах сколько же они не виделись! по ощущениям, будто века прошли-проплыли мимоходом. так и было! было всё это: украденной судьбой, мимолётной дружбой, пленом-пыткой, оторванной головой, изгнанием с небес, — вот прямо всеми ухабами в их жизнях. хэ сюань машет рукой, машинально так, по привычке старо-родной. сердце стучит в ушах, разрывая мягкую, неживую плоть. ладони потеют с неистовой силой, и солнце бликами отражается на воде. ши цинсюань сильно изменился, но улыбка всё та же, а очи вновь горят огнём. и в душе хэ сюаня разгорается пожар и разливаются все чувства нефтью, засоряя океан сознания. и почему-то хэ сюань бежит, запинается об собственные ноги и падает в чужие. — здравствуй, — выдаёт хэ сюань с придыхом. по ощущениям, сейчас вся планете взорвётся, если ши цинсюань не ответ ему. впервые, хэ сюань почувствовал себя живым, настоящим. и ши цинсюань поворачивается к нему.