Шёпот

      Я никогда доселе не бывал и не слышал ничего об этом месте. На дворе стоял 1930 год, и те времена затронули все сферы моей жизни, точно так же, как и жизни множества миллионов людей. Крах на биржевом рынке США в 1929 году. Голод обрушился на граждан ряда стран, обращая счастливые судьбы множества семей в пыль. То же, естественно, случилось и с моей «американской мечтой». Я, молодой и перспективный студент медицинского университета, был вынужден бежать из Вашингтона в Богом забытый «Аркхем», — малюсенький городишко в штате Массачусетс, — в надежде залечь там на дно и постараться хоть как-то выжить в данных условиях. Я собрал чемоданы, в которые поместил все свои скромные пожитки и, на всякий случай, фамильное золото и прочие ценности, если вдруг я буду вынужден их продать; навестил могилы своих почивших родителей, обещая, что непременно ещё вернусь, и попросив кладбищенского сторожа не дать прийти могилам в запустение, дал ему несколько центов, отправился на вокзал.       Поездка предстояла длинная: поезд до Бостона прибывал в 17:45. Дорога на поезде занимала четыре часа, после чего мне предстояло сделать пересадку на автобус.       Таким образом, до Аркхема я должен был добраться уже к полуночи и, если повезёт, успеть ещё немного поработать над своей диссертацией. Я был убеждён в том, что моя работа станет прорывом в области медицины и рассчитывал получить за неё хоть какие-либо деньги, что возможно заработать в нынешних условиях. Так или иначе, моя надежда на то, что кризис скоро закончится и я нормально заживу, не угасала. До поезда оставалось ещё несколько часов, поэтому я сел на лавочку на перроне, закурил и принялся ждать.       Мои рассчёты оказались верны и к полуночи я уже действительно находился в Аркхеме. Мрачное поселение встретило меня проливным дождём и раскатами грома, и я, привыкший к тёплому Вашингтону, невольно поморщился. В прочем, теперь мне предстояло с этим смириться: Аркхем славился постоянными ливнями и прохладой.       Местные были мрачными и неприветливыми: они сновали по серым кирпичным улочкам в длинных плащах, пряча шею в плечи, и мои попытки узнать как добраться до места моего нового жительства не венчались удачей. Вместо ответов я получал либо косые и настороженные взгляды, либо недовольные фырки в свою сторону. Благо, что город был небольшим и по указателям я довольно быстро добрался до нужного мне места.       Дом, в котором я снимал квартиру, ничем не отличался от прочих здесь. Серое пятиэтажное здание было наполовину пустым: всего в доме было пятнадцать квартир, и лишь две из них были жилыми. Одна из них, собственно, моя, а прямо надо мной жил слепой старик. Отсутствие соседей меня не насторожило. Наоборот — я был этому несказанно рад. Отсутствие лишнего шума отзывалось во мне лишь положительными эмоциями.       Получив ключи у домовладельца, который одарил меня приветливой улыбкой (что я посчитал странным, учитывая настрой прочих местных), я поднялся к себе на четвёртый этаж. Моя квартира находилась в конце узенького коридора со стороны правой руки. Я прошёл к нужной двери под номером двенадцать и, расправившись с ржавым замком, отворил её. Открывшийся передо мной вид не вызвал никаких бурных эмоций. Самая обыкновенная дешёвая квартира в старом доме.       Главная и единственная предназначенная для жилья комната открывалась перед глазами сразу после открытия двери. На полу — старый поцарапанный деревянный паркет со слоем пыли в несколько сантиметров; сальные обои желтоватого оттенка с незамысловатыми узорами кое-где отклеивались и плесневели. В углу лежали крошки побелки, отваливающиеся с потолка. Грязное окно с пыльным столом прямо напротив и самая обыкновенная кровать сбоку от стола прямо у стены. Кратко говоря — всё, что можно ожидать за столь смешную цену, и даже больше. Поставив чемодан и ещё несколько сумок на стол, я продолжил осматриваться.       Справа по коридору меня ожидала небольшая кухня. Засаленная плита, ржавая раковина, небольшой деревянный кухонный стол — ничего особенного. Плитка в ванной комнате и сама ванна были точно так же покрыты ржавчиной.       Завершив осмотр квартиры, я решил тут же отправиться спать, оставляя разбирательства с вещами на завтра.       Первая неделя на новом месте прошла совершенно спокойно. Днём я выходил на улицу и изучал Архемские окрестности, а дождливые вечера проводил за своей диссертацией. Я был так одержим её темой, что ежедневно сидел за печатной машинкой и изучал сотни страниц медицинской литературы, гонясь за определённым выводом. Еду, воду и в особенности деньги экономил по максимуму: кризис смёл практически все продукты с полок магазинов, и с той скудной едой, что осталась, приходилось обходиться максимально экономно; в противном случае меня бы настигла голодная смерть.       За всю неделю я встречал своего единственного соседа лишь пару раз: седой высокий старик был настолько худым и иссохшим, что казалось он вот-вот развалится. Его одежда, — нет, не одежда, — то старое тряпьё, что он носил, висело на нём словно мешок из-под картошки. Вытянутое худое лицо было усыпано всевозможными морщинами, а над парой слепых водянистых глаз росли густые белые брови, и точно такие же седые волосы болтались на уровне где-то ниже груди. Он ходил по улицам с деревянной тростью, вечно утирая рот платком, и я не сказал ему ни слова до той самой ночи, что изменила мою жизнь.       Это случилось на восьмой день моего пребывания там. Я вносил правки в одну из глав своей работы, когда услышал доносящуюся откуда-то сверху жуткую мелодию на фортепиано. Она настолько меня заворожила, что я впервые за все ночи, проведённые здесь, отвлёкся от дела. Темп мелодии нарастал, становился всё более неприятным, и я, заинтригованный, отправился на этаж к своему соседу. Постучал один раз — ответа нет. Мелодия продолжалась, и я решил подождать ещё несколько минут — мало ли, откроет.       Так и случилось. Минуты через три фортепиано смолкло и дверь отворилась. Передо мной предстал тот человек, которого я описывал ранее. Слепые глаза смотрели в пустоту, и я решил подать голос первым: — Добрый вечер. — Кто здесь? — пробубнил он своими сухими губами, и в нос ударил запах перегара. — Я ваш сосед сверху, услышал вашу игру и… — Прошу меня простить, — старик улыбнулся. — Я совсем потерял счёт времени. Сейчас, должно быть, уже поздно. Не беспокойтесь, я больше не буду нарушать ваш покой. — Нет-нет, — он уже было захлопнул дверь, но я придержал её рукой. — Наоборот, ваша музыка вызвала во мне… странные ощущения. Это было красиво. — Благодарю. Войдёте?       Я оценил его гостеприимный жест и без колебаний вошёл в квартиру, которая выглядела в точности как моя. Я сел на стул, а старик в кресло качалку напротив. — Ну, и что же привело моего дорогого гостя в Аркхем? — откашлялся он, по-прежнему смотря в пустоту. — А с чего вы вдруг решили, что я не местный? — Местные за версту обходят этот дом, уж поверьте. — Неужели? — я вскинул брови, — А что же до вас? — А я и сам не отсюда. — И почему же местные обходят этот дом стороной? — Ну, — он улыбнулся. — Полагаю, в каждом городе есть место, которое люди обходят стороной. — Но должна же быть на это причина. — А что-то тут всё-таки есть… слышите ли вы по ночам шёпот, вой, скрежет? Он не даёт мне покоя последние пару лет. — Дом старый. А что до шёпота — наш мозг иногда играет с нами злые шутки. Как медик вам говорю. — Как интересно… — он снова улыбнулся. — В прочем, я не считаю это проделками своей фантазии. — Как вам угодно, — я закинул ногу на ногу. — Вы сказали, что не отсюда. Почему приехали сюда? — Могу ли я узнать причину вашего любопытства? — Наверное, вы единственный человек в этом месте, что не захлопнул дверь прямо перед моим носом. Думаю, я просто хочу поговорить с вами. — Но вы явно приехали не за знакомствами. Верно? — Верно. Пытаетесь улизнуть от ответа? — Будь по-вашему, — мужчина махнул рукой. — Я приехал в Аркхем 32 года назад, когда был ещё относительно молод. Судьба со мной обошлась так, что всю свою жизнь я был вынужден скитаться по свету, выживая на сущие копейки. Повезло хоть, что я нашёл себя в музыке. Она стала делом всей моей жизни. В 19 лет я ушёл из дома. Играл в разных музыкальных группах, давал концерты в кафе и ресторанах — деньги были небольшие, но прокормить себя самого вполне хватало. Таким образом, через несколько лет я уже виртуозно владел игрой на фортепиано. Из-за издержек своей, так скажем, профессии, я не мог долго сидеть на одном месте: приходилось постоянно гастролировать, поскольку интерес к моей игре быстро угасал у зрителей. Нужно было постоянно искать новых. — А ваши глаза? Что стряслось? — Неудачное стечение обстоятельств, ничего особенного. Я возвращался домой после одного из моих представлений. Было уже поздно, улицы освещали лишь пара тусклых фонарей и лунный свет. Путь приходилось держать через подворотню. И, как вы уже, должно быть, догадались, там меня крепко избили и отняли все заработанные в тот вечер деньги. Самые сильные удары приходились в область головы. Мало-помалу, так и ослеп. После того, как я уже стал полностью незрячим, мой лучший друг Виктор предложил мне перебраться вместе в Аркхем и остаться здесь навсегда. Я, конечно, согласился, ибо другого выбора у меня не было. — И как вы жили? Что стало с Виктором? — Мы первым же рейсом отправились в Аркхем. Он устроился здесь продавцом в бакалейную лавку и помогал мне, как мог, за что я ему безмерно благодарен. Он жил в соседней от меня квартире и там же и повесился два года назад. — Соболезную вашей утрате. — Не стоит. Он достаточно пожил, а в последние пару лет своей жизни был не в себе, как я полагал ранее. — Почему он был не в себе и почему вы могли это предположить только ранее? — Он всё время ходил… словно напуганный чем-то. Естественно, его беспокойства я лицезреть не мог, но какое-то внутреннее предчувствие и нотки его голоса выдавали это. Он совсем перестал рассказывать мне о разных новостях, о том, чем обычно делятся друг с другом старые друзья. Я пытался выведать у него причину его тревожности, но он лишь давал какие-то невнятные ответы про шёпот с чердака и непонятный скрежет по ночам. Я ничего из этого не слышал, поэтому решил, что старик просто бредит, — он перевёл свои пустые глаза на меня и хищно ухмыльнулся. — Прямо как и вы сейчас, мистер. Вскоре он повесился, и с тех самых пор я и слышу тот зловещий шёпот. — Занятно, — я покачал головой. — А на какие деньги вы тут выживаете? — На те скудные пособия, что достаются мне от государства. «Великая депрессия» заполонила нашу страну, и теперь пособия по инвалидности стали просто до смешного маленькими. Если раньше я мог позволить себе наедаться как следует, то сейчас перебиваюсь хлебными крошками. Я рассказал вам свою историю, теперь поведайте вы свою. — До начала всей этой ситуации с кризисом я был студентом медицинского университета. Семья у меня была приличная, мы не бедствовали и родители смогли позволить себе оплатить мне учёбу в таком заведении. Оба умерли от онкологии 5 лет назад с разницей в один час. Удивительно, не так ли? Я был убит горем, поскольку мои отношения с родителями были тёплыми, но учёбу не бросил. На данный момент я должен получать учёную степень, но ситуация только усугубилась, поэтому я перебрался сюда до конца всего этого кошмара и сейчас работаю над диссертацией. — Позволите узнать тему вашей диссертации? — Теория сиамских близнецов. — Я бы с удовольствием послушал, если бы хоть что-то понимал в науке. — Я могу попытаться объяснить простыми словами.       Мой новый друг согласился и оставшуюся ночь мы провели за беседами о сиамских близнецах, других патологиях и медицине в целом. Мужчина слушал с большим интересом, задавал много уточняющих вопросов и был очень эмоционален в ходе разговора. Разошлись мы только под утро.       С тех пор серые дождливые дни я проводил не один. С соседом мы очень быстро сдружились и теперь разговаривали о всём, чем только можно. Он рассказывал мне удивительные истории из своей долгой жизни; я же богатым жизненным опытом похвастаться не мог, поэтому заводил темы о науке, философии, литературе и прочих вещах не насущных. Иногда сосед играл для меня различные мелодии: некоторые из них были настолько сложны, что я сидел с отвисшей челюстью и не понимал, как ему вообще это удаётся будучи слепым.       На это он отвечал лишь что-то в духе «руки помнят», и я, как медик, наверняка знал, что это правда. Порой мой новый друг был слишком навязчив, но меня это не раздражало. Я знал, что такое одиночество, поэтому не отказывал ему провести несколько минут за очередным разговором или же тактично отказывал, ссылаясь на работу, и он мигом оставлял меня.       Так прошли месяцы. Я продолжал усердно трудиться над диссертацией и даже успел обучить старика азам биологии и простейшей химии, а он в свою очередь дал мне пару уроков фортепиано. Получалось у меня, разумеется, так себе, но он никогда на это не злился.       Время шло, и я начал замечать в своём единственном соседе странности. Его привычные спокойствие и уравновешенность сменились тревожностью и чрезмерной настороженностью. Несмотря на то, что тот был абсолютно слеп, постоянно оглядывался и стал спать с включённым светом. Рассказывал о том, что у него возникает ощущение постоянной слежки, а шёпот и скрежеты по ночам заставляют его затыкать уши ватой на ночь, но и та не особо спасает. Я был обеспокоен состоянием старика, но никак не мог помочь — психиатрия была не моим профилем.       И когда его странности стали настолько заметны, что разговоры с ним перетекали из весёлых и ненавязчивых в жуткие, я принял решение послать письмо преподавателю психиатрии из своего университета, с которым мы были в достаточно дружеских отношениях. В письме я указал симптомы его нервного расстройства и попросил всевозможных советов, если его можно вывести из этого состояния.       Ответ пришёл достаточно быстро: доктор написал, что подобные симптомы встречаются у ряда болезней и для точного диагноза ему нужно лично поговорить с больным. Но поскольку такой возможности не было, он предположил, что это может быть обычным старческим маразмом и что многие люди на закате своих дней сходят с ума. Помочь можно было только определёнными медикаментами и терапией.       Я был расстроен, но делать было нечего. Мужчина действительно был стар и тут я был бессилен.       С этими мыслями я лёг спать, а на утро поднялся к соседу, где и нашёл его повешенным. Его худощавое тело болталось на верёвке, подвешенной на трубу на потолке, словно тряпичная кукла. Седые волосы спадали на морщинистое лицо, перекошенное гримасой ужаса, большие глаза ввалились в череп, а язык посинел и распух. По всей квартире улавливался неприятный запах от отходов жизнедеятельности и уже начавшей разлагаться плоти. От всей этой картины мне поплохело, чему я очень удивился, ведь мне не один раз приходилось иметь дело с трупами. Возможно, так случилось потому что этот человек успел стать мне товарищем.       На столе рядом с телом лежала записка, написанная компульсивным неразборчивым почерком. Все слова были написаны почти слитно и как бы «залезали» друг на друга с каждой новой строчкой. Недолго думая, я забрал записку и побежал за помощью.       Когда тело висельника убрали, я вернулся домой и плеснув в стакан виски, уселся в кресло и принялся изучать записку. На то, чтобы разобрать текст, ушло не менее часа, и я примерно понял что он написал:

«Дорогой мой друг,

Пишу тебе это послание в надежде на то, что ты его прочтёшь и прислушаешься к моим словам, а не сдашь письмо полиции. Прошу, услышь меня! Не сочти меня сумасшедшим! Я обнаружил наличие в доме нечто потустороннего, и оно сводит меня с ума! Этот шёпот, этот скрежет, будто кто-то царапает ногтями потолок, эти шаги в коридоре — я больше не могу этого вынести. Находясь в доме, я постоянно слышу этот зловещий шёпот, слышу смешки и меня не покидает чувство того, что за мной следят. Послушай! Послушай меня! Я слеп много лет, но недавно я увидел. Я увидел его, что бы это ни было, я не переживу ещё одной встречи с ним. Это существо — не зверь и не человек, воплощение абсолютного, всепоглощающего уродства! Оно худое, худое настолько, что выглядит буквально как кости, обтянутые кожей; кожа эта белая, словно чистый лист бумаги, в некоторых местах покрыта волдырями и синяками… оно перебирается на четырёх длинных худющих конечностях, на концах каждой из которых некое подобие руки с шестью длинными пальцами и такими же длинными грязными когтями. Голова твари напоминает человеческое лицо. Левая сторона полностью сгнившая, а на правой есть некое подобие глаза: пустая белая глазница. Из его пасти разит разлагающейся плотью и болотом, и оно очень гибкое — изворачивается так, как только возможно. И оно тянет ко мне свои когти, оно зовёт меня к себе. Я не дамся. Прости меня, друг, но я выбираю смерть. Знаю, это безумие. Знаю, что ты человек науки. Но я надеюсь, что ты задумаешься хоть на секунду. Уезжай! Уезжай как можно скорее из проклятого Аркхема! P.S Бесконечно благодарен тебе за все наши беседы и за время, что уделил мне. Одиночество и шёпот меня добивали, но тебе удалось облегчить тяжесть моего существования. Береги себя, приятель!

И прощай.»

      Письмо напугало меня, но не заставило задуматься ни о чём кроме того, что сосед окончательно спятил на старости лет, как и его друг.       Пока я не начал слышать шёпот.       Теперь каждую ночь, что я ложился спать, я слышал эти звуки. Хриплым голосом мне шептали на ухо вещи столь устрашающие, что я даже потерял способность работать.       Я находился дома от силы несколько часов в сутки, проводя всё остальное время на улице — но и там чувство преследования не покидало меня. Я ощущал на себе чьё-то пристальное внимание, некий липкий взгляд, а когда осматривался — понимал, вокруг меня нет ни души. Когда в моей квартире прорвало трубу и затопило всё вокруг, мне пришлось переехать в одну из квартир на пятом этаже. И как же я этого не хотел, но у меня не было выбора: домовладелец объяснял, что прочие квартиры пришли в запустение и находятся в аварийном состоянии, требуя срочного ремонта. Жить там было невозможно. На жильё в другом доме или переезд из Аркхема денег не осталось — ситуация в стране усугублялась с каждым днём, и теперь я уже и ел дай Бог раз в день.       Меня заселили в квартиру Виктора, и там шёпот становился настолько невыносимым, что порой я ночевал в одной из заброшенных квартир на первом этаже. Там всё было потише, но из-за холода и сырости меня хватало лишь на пол ночи.       Самая жуткая ночь в моей жизни, которая ознаменовала начало моего конца, стала та, что случилась через 16 месяцев после смерти соседа. Тогда меня мучил приступ жуткой мигрени на фоне того, что в ушах у меня стоял звон и тот самый зловещий шёпот.       Крупные дождевые капли били по окнам, молнии и громкие раскаты грома заставляли деревья дрожать. А я дрожал от страха. Что-то с лютой остервенелостью царапало потолок, наверху слышались шаги и самозабвенный хохот, и тогда я не выдержал. В холодном поту я поднялся с кровати и кинулся к лестнице. Мигом преодолев несколько пролётов, я оказался на самом верху; несколькими ударами железным прутом, стоящим в углу, снёс замок с двери на чердак, и поднялся по старой деревянной лестнице. В нос тут же ударил стойкий гнилостный запах болота и разлагающегося тела, точно такой же, какой и описывал старик в своём последнем послании. Я огляделся: никого, и даже звуки смолкли. Немного успокоившись, я обошёл весь чердак по периметру и подошёл к небольшому круглому окошку, покрывшемуся слоем пыли, и заглянул в него. Не знаю почему, но смотря в грязное окно, мысли мои унесли меня куда-то далеко и я простоял так не менее десяти минут, потеряв всякую бдительность, пока за спиной не услышал шаги.       Кто-то или что-то топало за мной так неистово, что казалось, под ним вот-вот провалится пол. Смрад в воздухе усилился, по лбу стекли несколько крупных капель пота, когда я обернулся и увидел это.       Оно стояло на двух лапах, возвышаясь в самый потолок. Казалось, в этой твари метра два роста — не меньше. В так называемых руках оно держало чьё-то тело со вспоротым животом. Со рта чудовища струились крупные капли крови и ошмётки плоти, лицо трупа было полностью изуродовано: оно его выгрызло, и лишь по синевато-фиолетовому углу на шее я смог опознать висельника. Неужто тело, находящееся в лапах жуткой твари, принадлежало моему соседу? Невозможно — его увезла полиция. Выкрало из морга? Никаких вестей об этом не было. Быть может, это было тело Виктора? Но к этому моменту оно должно было уже почти полностью разложиться! Невозможно!       От ужаса я повалился на пол под самое окно, но страх не парализовал меня. Я продолжал сидя пятиться назад, вжимаясь в стену и мысленно проклиная её за то, что она достаточно прочна для того, чтобы я сейчас её пробил своим весом и повалился вниз.       Существо обнажило свои клыки в жуткой улыбке, отшвырнуло тело в угол и встало на четвереньки, начав медленно подступать ко мне. Когда между нами оставалось расстояние всего в пару десятков сантиметров, оно протянуло мне свою когтистую лапу. Оно уставилось на меня своей пустой глазницей, из которой обильно вытекал гной или что-то вроде того. В нос ударил всё тот же запах, но раз в сто отвратительнее.       В тот момент я вспоминал все молитвы, которые когда либо доводилось слышать, вспоминал про всех Богов и молил, молил, молил их, чтоб это закончилось. Я закрыл лицо руками и что есть мочи выкрикнул «Прочь!»       Прошло ещё несколько мгновений и, как ни странно, это помогло. Вонь перестала быть настолько ощутимой и, открыв глаза, я понял, что никого нет.       Я пулей вылетел с чердака и вернулся в свою квартиру. Там я забился в угол и плакал до самого утра, а затем, обессилев, уснул.       На принятие решения ушло два дня. Всё это время звуки не прекращались, а паранойя достигла своего пика. Но я кое-что узнал. Перелопатив каждый сантиметр пятого этажа, в одной из квартир я нашёл некую рукопись — то был дневник Виктора. В нём он описывал своё состояние и выделил четыре его ступени. Первая — где ты думаешь, что просто показалось, последняя — где ты осознаёшь свою ужасную участь. До Виктора и его друга год назад тут жила ещё одна женщина — та повесилась. А до неё ещё целая куча висельников. Он не смог выяснить, как это всё началось, но выяснил лишь одно — либо ты отдаёшься в лапы чудищу, либо сходишь с ума.       В первом случае вы совершаете самоубийство через повешение и отдаётесь во власть дьявольской твари. Есть так же вариант, что если вы остаётесь здесь и не убиваете себя — мучаетесь какое-то время, а затем оно забирает вас, но это лишь догадки, как и в случае с тем, если вам посчастливится уехать. Виктор предполагал, что даже вдали от Аркхема вы просто сойдёте с ума, и эти выводы он сделал на основе того, что паранойя не покидает вас даже вне помещения. Это всё, что мне удалось узнать.       Поэтому я собрал все материалы своей научной работы, положил на видном месте и оставил короткую записку «После обнаружения моего тела просьба незамедлительно отправить все материалы в центральный медицинский университет Вашингтона доктору Хоппсу, поскольку я уверен, что он сможет завершить моё дело. Причину своего суицида объясняю бедствием собственного положения.»       С момента моей смерти прошло пятнадцать лет. С тех пор дом, в котором я жил, закрыли на ремонт на неопределённый срок. Из-за великой депрессии всё это затянулось на долгие пятнадцать лет, и я боялся, что стал заключительным звеном в этой цепочке и страдания мои ни за что не прекратятся. Каждый день оно по маленьким кусочкам сжирало мою душу, пытало и ломало меня, физическая боль, как и моральная, не прекращались ни на секунду, и я бродил по коридорам проклятого дома, оторванный от внешнего мира столько лет, что, казалось, целую вечность.       Но наконец дом отремонтировали и стали заселяться новые жильцы. Моей радости не было предела, Боже, как я был рад!       Немногочисленные квартиры в доме разлетались, словно горячие пирожки на прилавке. Помещения были роскошные, с новеньким ремонтом и техникой последних моделей, так что люди выкидывали свои последние деньги за такое жилище.       И у меня наконец появился шанс. Шанс освободиться, хоть я не знал этого наверняка, но была вероятность того, что мои вечные адские муки закончатся. Народ заселялся целыми семьями, и я смотрел на это в таком благоговении, что моё тело практически прошибала эйфория, и боль уже не ощущалась так сильно. И мне никого не было жаль. Первое время здесь я думал, что лучше буду страдать вечно, чем обреку ещё кого-нибудь на столь мучительную судьбу. Но за все эти годы я полностью утратил сострадание, и мне было плевать, даже если следующим окажется ребёнок. Пусть забирает кого угодно. Пусть возьмёт любого вместо меня.       И я начал шептать.       Интересно, кто первым услышит мой шёпот?