целую вечность.

      Пальцы окоченели. Они успели настолько страшно озябнуть, что к нынешнему моменту я вообще перестал их чувствовать. Теперь смотрю на них, как на чужие — уже не ощущая ни холода, ни тепла, ни боли.       Они не мои, ведь так?       Я не узнаю их — у меня всегда были такие пальцы? — и они отвратительны тем, что почти мертвы.       Нездоровая бледность. Покалывание. Отечность. Мерзкие волдыри. Да я даже замечаю появление фиолетовых оттенков.       Словно заморозило изнутри.       Что же, вероятно, у меня — примерно — третья степень обморожения. Какой же отстой.       Удивлён, что пальцы до сих пор не отломились и не попадали вниз.       К тебе.       Словно обмёрзлые разлапистые ветки.       Хрупкие. Влажные. Тонкие.       Они бесполезны. Они — ничто. Они не существуют.       Как и ты.       Ты тоже не существуешь.       Знаешь, я, наверное, смог бы их отпилить. Пускай ты и вопил, рыдая и надрывая горло, как последняя сука, когда я вывихнул тебе первый палец старыми ржавыми кусачками, с моего рта не сорвалось бы лишнего сиплого вздоха.       Понимаешь это?       Просто ты слабак. Ты был слабаком. Я всегда знал, что ты слабее меня. Иначе быть не могло; такие, как ты, не способны проявить никакую силу.       Ты был неподатливым и упрямым, однако одного сопротивления иногда бывает недостаточно, а твой отпор — так смешно, блять, — даже назвать отпором — было бы настоящей уродливой лестью.       А я терпеть не могу льстить. Особенно тебе.       Сказать о тебе что-нибудь хорошее — это слишком. Это слишком для меня. Потому что я знаю, что ты эту пресловутую лесть с пальца оближешь и насладишься вдоволь лишь одним-единственным солёным мазком, дабы своё отвратное эго потешить чем-нибудь.       На самом деле ты отвратителен.       Весь — и целиком.       И я не был единственным, кто говорил тебе это прямо в лицо без всякой жалости, всякого стеснения и угрызения совести, с ненаигранным отвращением вдобавок; однако я был единственным, кто однажды прошептал «ты мне нравишься» в твои приоткрытые губы, прежде чем поцеловать их, и не солгал.       Ты мне нравился. Я тебя любил.       Но у всего есть конец, а у нас он — плохой; такой, какой мы с тобой заслужили.       Смех — да и только.       Забавно, что ты также говорил, что тебе плевать на чужое мнение, потому что это совершенно не так и все твои действия сулят обратное.       Или тебе плевать, но до тех пор, пока люди говорят о тебе плохое, то есть, чистую правду и, то есть, львиную долю времени?       Ты так несправедлив к себе, что предпочитаешь вестись на очередную очевидную ложь, а не пялиться суровой реальности в лицо. Тоже проявление слабости. Такое всегда меня сильно раздражало, и ты об этом знал.       Впрочем, сейчас тебя действительно не волнует чьё-либо мнение: ты, блять, мёртв.       Смотрю сверху вниз в глубокую яму, на твоё бездыханное тело, измызганное в крови лицо и на эмфизему, бледные, холодные кожные покровы грязно-зелёной окраски и их разрывы, гнилостные пузыри, наполненные жидкостью, сукровичные выделения из ноздрей и рта.       Ты мёртв не первый день.       Вот так просто.       Элементарно.       Вне сомнений.       А теперь…       Я не знаю, что делать дальше — что делать дальше мне.       Густой туман постепенно отступает от моего измученного рассудка, рассеивается и в кои-то веки позволяет мыслить ясно, здраво. Я даже не знаю, сколько времени прошло с тех пор, пока я потерялся в нём с концами, и не понимаю, зачем мне сейчас нужно всё тщательно обдумывать, если всё уже сделано и уже неизменно.       Я так долго хотел — по-настоящему, искренне жаждал — тебя прикончить, раздумывая о разнообразных способах убийства днями и ночами напролёт, что эта дрянь успела обосноваться в моей блядской голове и преобразиться в повседневную рутину. Я так долго ждал этого момента, погрязнув с головой в больных мечтах, в которых я убиваю тебя раз за разом, а в итоге разочаровался.       И больше ничего.       Ты разочаровываешь меня даже тогда, когда умираешь. Это пиздец как смешно; абсолютно ни на что не годишься, сдохнуть нормально не можешь! Не понимаю, как можно быть таким человеком, тем, кого всем вечно приходится терпеть.       Ты, мерзавец, наверняка наслаждался этим. А теперь подох, как какая-то больная скотина. Я даже думать о тебе не буду, не то что скучать — скатертью тебе дорога в ад, ублюдок!       Ты слишком быстро скончался. И из-за этого, чтоб ты знал, меня живьём пожирает мерзкое чувство незавершённости.       Пускай я тебя и убил, но не уничтожил. Ты навсегда останешься со мной, будто тень на Хиросиме.       Был бы я сильнее, вряд ли размышлял бы о тебе.       Ты, наконец, в прошлом.       Очень жаль, что люди живут всего один раз, иначе убивал бы тебя целую вечность.       Может, я тоже слаб?