китайское гостеприимство.

пекин бесшумно ступает по тёмным коридорам, устало потирая измождённое от долгих часов работы, лицо. он конкретно так устал и не спал уже… кажется больше суток, мечась по бесконечным собраниям, решая бесконечные проблемы страны и своего города. не ел примерно столько же, если не считать пару пачек сигарет между делом. быть столицей тяжело невероятно, а быть образцовым государственным деятелем, братом и отцом в одном флаконе ещё тяжелее. так что дверной звонок в пятом часу утра его совершенно не обрадовал, разозлил до скрипа зубов и сведенных к носу бровей. юшенг делает еще один глубокий выдох, отсчитывая про себя от одного до десяти, на минуту отпускает и мышцы на скулах расслабляются. наверняка кто-то из детей старших прибежал жаловаться на очередную катастрофу в своей жизни, не нанкин ведь приехал с внезапными извинениями за всё жизненное говно, произошедшее между братьями. и правда не нанкин. но токио на своём пороге юшенг удивляется, кажется, ещё больше, неуверенно промаргиваясь. ‒ и что встал столбом? войти дашь? ‒ сумида бровь изгибает в привычном призрении и руки на груди складывает, лицезрея не самое лучшее воплощение китайской столицы. ‒ ты как всегда, ничего сам не можешь, ‒ и по-свойски проходит в квартиру. тихую и холодную ‒ чаоян сейчас у старших чаобайхе по причине занятости отца. юшенг не протестует и молча пропускает в свою обитель задымлённую местами наоки. следует за ним на кухню, где токио настигают внезапные объятия. юшенг со спины обвивает тонкую талию, забираясь под пиджак и утыкаясь носом в макушку. приятно пахнет шампунем и лёгким одеколоном. пахнет по-родному, по-домашнему, что оторваться невозможно. пекин стискивает в своих силках мужчину ещё крепче, но вряд ли он сейчас способен на что-то действительно ощутимое. из груди рвётся тяжёлый вздох. ‒ у тебя запоздалая реакция. юшенг всё ещё молчит. пару мгновений возни и неразборчивого бормотания на японском, когда пекин ощущает на своей спине холодные руки, через футболку ощущается. на улице наверное холодно и в голове сразу сами собой возникают картинки как наоки бредёт от аэропорта до такси по промозглому пекинскому ветру. по утрам тут и правда бывает холодно. губы юшенга трогает слабая усмешка. ‒ что ты смеёшься? ‒ сквозь прикрытые глаза и в полной тишине огромной квартиры голос сумиды звучит куда звонче обычного. ‒ мне уйти? я веду себя забавно по-твоему? ‒ нет, ‒ коротко отвечает пекин, оставляя мягкий поцелуй на виске, затем ещё один на щеке и только потом заглушает чужое ворчание ленивым поцелуем в губы. ‒ я просто очень рад, что ты приехал. ты не предупреждал. ‒ а я и не обязан, ‒ уже не так колко и холодно это звучит, скорее умилительно-угрюмо. так умеет только наоки. ‒ ты не отвечал на мои сообщения уже три дня, как вообще наглости хватает? ‒ я не заметил. прости. работа. ‒ меня невероятно раздражает твоя готовность положить свою жизнь на благо китая, юшенг. очень не нравится, ‒ ещё какое-то время их неразрывные объятия сопровождает только молчание, в котором чётко читаются извинения пекина. у него просто нет сил говорить. совсем. ‒ ты что, спишь пока я с тобой разговариваю?...юшенг! ‒ м-м…‒ отрицательно мычит ему чаобайхэ. дремлет. ‒ боже, за что мне это… токио нехотя отрывается от вечно тёплого как радиатор юшенга и толкает его в сторону спальни не глядя [а там за такой спиной попробуй что-то разглядеть]. всю эту коммунистическую громаду сваливает на кровать и с тихим ойканьем валится следом ‒ его наглым образом захватили с собой. ‒ ты тоже устал после перелёта. ‒ нет, я.. ‒ устал, ‒ безапиляционно констатирует юшенг и наоки не находится что сказать, он правда эти перелёты переносил нехорошо. они ещё какое-то время лежат в тишине, обмениваясь эмоциями в воздухе, пока до сумиды не доносится тихое посапывание. он невесомо целует пекин в щёку, тихо ругаясь. ‒ даже не побрился придурок. в ответ всё такое же мирное посапывание и наоки ничего не остаётся кроме как закрыть глаза, забившись под чужую руку, притираясь поближе к груди. отчего-то рядом с этим раздражающим пекином ему спокойно: тревожные мысли не лезут в голову и не хочется злиться на полном серьёзе. эта странная аура всегда вызывает вопросы в голове, но, как правило, заканчиваются они быстро, никогда не доходя до ответа. потому что токио засыпает, разморенный теплом и невообразимой лаской, которой у юшенга хватало с лихвой на всех, но для наоки всегда по-особеному.