Взлеты и падения

Человек в инвалидном кресле не спеша ехал к своему дому — небольшой квартире на первом этаже кирпичного здания. Он был одет в белую плотную рубашку и строгий синий костюм, аккуратно подстриженные пряди тёмных волос были уложены привычным образом. Леви Аккерман держал на коленях бумажный пакет с горячей свежей выпечкой из лавки неподалёку. Погрузившись глубоко в мысли, он неспешно ехал по мощеной булыжниками дороге. Мимо проходили влюбленные парочки, пробегали радостные дети, играющие в догонялки, люди покидали свои рабочие места и шли в магазины. Погода стояла прекрасная: первые закатные лучи дарили небу тёплый цвет, раскрашивая облака в нежно-розовый оттенок с отливами золота. Прекрасное время для прогулок с семьёй или друзьями. Шум ветра, разговоры прохожих, звук строительной техники на соседней улице, свист чайника из окна ближайшего дома. Леви пытался уловить, впитать, высечь в памяти эти звуки. Он наслаждался, почти дышал ими, потому что знал — это ненадолго. Может виной тому было время года — поздняя осень, но Леви все глубже впадал в мерзкое состояние души: все чаще его мысли блуждали далеко за морем, за временем, в прошлом, а привычные ежедневные дела вызывали раздражение и непомерную усталость. Утренний разговор с врачом никак не выходил из головы. Из очередного размышления его вырвал звук рассекшего воздух меча, как ему показалось изначально, но, обернувшись, он увидел лишь высокого мужчину, который с остервенением размахивал ломом, вытаскивая гвозди из ржавой крышки от бочки. Скрип и скрежет металла напомнил Леви об одной из вещей, которая всего несколько лет назад была практически частью его самого. Устройство пространственного маневрирования. Для маленького человека из Подземного города это оружие позволяло проворачивать невообразимые дела. Безоговорочное превосходство над любым противником, дающее силы для выживания в месте, кишащем бандитами. Но УПМ было не просто средством наживы для Леви. Полет давал краткое чувство свободы, позволял подняться выше зловонных улиц к самому потолку, где искусственный ветер приятно трепал волосы. Затем УПМ стало для него оружием против врагов пострашнее военной полиции и бандитов. Этими врагами стали титаны. Огромные уродливые монстры со зверским наслаждением поедающие его товарищей. Полный контроль тела делал Леви идеальным бойцом, не допускающим ошибок. Клинки были продолжением его рук, тяжёлый корпус — привычным грузом, без которого мир ощущался до странного лёгким, а ремни — частью собственной кожи, оставшимися на всю жизнь следами на теле. Как удивительно человек привязывается к обыденным вещам. И до чего странно, когда этот человек лишается чего-то столь простого, но неотъемлемого в жизни. Со временем меняются привычки, появляются новые, но тело помнит, даже если мозг этого не осознает, повторяет механически точно выверенные движения, словно ещё вчера он сидел в здании Разведкорпуса и начищал клинки. Поэтому даже много лет спустя какой-то момент проскальзывает холодком на затылке: «Что-то забыл? Чего-то точно не хватает?». Взгляд падал на вещи в карманах — ключи, кошелёк, документы — все на месте. Так что же он забыл? И он вспоминал, почти чувствовал тяжесть УПМ, такие привычные рукоятки, хитрая система переплетенных ремней, которые он мог застегнуть с закрытыми глазами. Но даже такое понятие удовольствия у Леви отняли. Ранение не позволило бы ему управляться с ним как прежде. Да и сражаться было не с кем. Мирные соглашения установили равновесие между странами, а мир только начал отправляться после ужасной катастрофы, унесшей жизни восьмидесяти процентов населения. И Леви жил в этом мире. Один. Дом встретил его прохладной тенью от козырька и покачивающимися в клумбе увядающими цветами. Он открыл входную дверь, выкрашенную в ярко-синий цвет, и чуть сильнее напрягая руки, перекатил колеса через порог. Быстрый манёвр, насколько позволяли кресло и тесный тёмный коридор, — и он повернулся, чтобы закрыть дверь. Два оборота ключа — и мужчина снова запрет в своем доме. Звуки улицы приглушенно доносились сквозь толстое дерево. Но в глубине квартиры стояла затхлая тишина, давящая на лёгкие, словно толща воды. Сейчас он отстранится всего на пару сантиметров от двери и уже ничего не будет напоминать о жизни, что бурлит за стенами квартиры. Собственный дом словно высасывал из него силы, создавая вакуум в голове и груди. Леви не был изгоем или затворником, но чувство отчуждения преследовало его повсюду. Он был одинок всегда, даже в разговоре со знакомыми и товарищами. Словно какой-то щелчок в голове заставлял его отключиться, отстраниться. Леви действительно хотел хоть раз почувствовать тепло, но, даже глядя на бывших подчиненных, последних близких ему людей в этом мире, не мог этого сделать. Он чувствовал лишь холод, но не от других, а от себя, как будто замерзал изнутри и источал ледяную стужу сам. Этот холод душил его, заставляя просыпаться в краткие часы сна, когда бессонница ненадолго отступала. Он садился на постели, сжимая изувеченной рукой ворот ночной рубахи и оттягивал его, надеясь облегчить доступ кислорода к пересохшему горлу. Жадно глотая воздух после очередного кошмара, он постепенно успокаивался, опускаясь на взмокшие от холодного пота подушки и смотрел в серый потолок, не в силах уснуть. Потревоженное колено ныло, пальцы на ногах стягивало мелкими судорогами и Леви сквозь зубы выдыхал в темноту, наполняя комнату единственным живым звуком. Дожидаться утра, чтобы снова бесцельно бродить по городу, слушая разговоры прохожих и изредка обмениваться парой фраз с продавцом из какой-нибудь лавки — план на следующий и, скорее всего, все будущие дни. Он был заперт в собственном теле. Эта мысль не давала покоя и с каждым днем все сильнее давила на плечи. Вторая нога, как бы он не старался, тоже теряла подвижность из-за атрофии мышц. Все же он уже не так молод. Боялся ли он потерять и вторую ногу? Абсолютно. Но кое-что в жизни изменить нельзя и он пытался примериться с этим. Леви шумно дышал, прислонившись лбом к двери. Облупившаяся краска неприятно хрустела, соприкасаясь с кожей и прилипая частичками. Мужчина смотрел вниз, на свои ноги, обколотившиеся об двери — безвольные, бесполезные. То, что когда-то было его спасением, билетом в мир, просто потому что ему повезло и после жизни в Подземном городе его ноги не отказали, как у большинства несчастных — теперь стало его проклятьем. Рука выпустила из хватки пакет выпечки и тот покачнулся, упираясь в ручку кресла. Пальцы сомкнулись на колене и с силой надавили на него. Как завороженный он смотрел на то, что делал, чувствуя вспышки боли, но от того сильнее сжимая плоть в болезненном безумном азарте. Бессилие — вот, что стало его пороком. Человек, который всегда был в центре, был воином, для кого собственная сила и тело были главными составляющими, в один миг лишился всего. Он знал, что просто сорвался и это пройдёт, уже завтра он будет жить, как и прежде, не вспомнив об этой минуте слабости. Но сейчас ему хотелось кричать, проклиная чёртову жизнь, которая так и норовит свести его с ума, подкидывая все больше дров в костер. Лучше бы его пламя уже потухло, оставив в покое — так он думал в эти моменты. Но голос разума все же прорывался сквозь эту плотную пелену отчаяния и напоминал, скольким он и остальные пожертвовали ради этого мира. «Я же дожил до этого момента, значит все это время находил причину продолжать жить», — эта мысль билась в подсознании, вырываясь на свет, чтобы её заметили и не совершили импульсивный поступок. Он никогда не сможет ходить. Такое заключение вынес сегодня утром врач. Все эти годы Леви не терял призрачной надежды и цеплялся за каждый шанс — спорт, терапия, мази, бинты и все, что только возможно. Но не помогло. Это был приговор. Никогда. Такое короткое простое слово. До тех пор, пока не понимаешь, что никогда это каждый день, каждый час и каждая минута жизни, умноженная надвое, бесконечный тянущийся поток событий, который словно проходит мимо, как бы человек не тянулся вперед. Рот раскрылся в беззвучном крике и сжавшийся кулак приглушенно и бессмысленно стучал по дверному косяку. Невидимые клешни до боли сдавили грудь, лишая воздуха. Глаза щипало, и он крепко зажмурился до цветных кругов в темноте. Взлёты и падения, подъёмы и спуски. Весь его жизненный путь был подобен бесконечному подъему в горы, где за каждой пикой его ждал оглушительный удар и падение к подножию. Стоило чему-то наладиться, как порыв неудач разрушал хлипкий покой, словно карточный домик. Усталость копилась с каждым днем, по ощущениям гвоздями прибивая его к месту под бесконечным ливнем. Он потерял дом, семью, друзей. И теперь терял себя. Леви распахнул веки, снова уставившись на синюю дверь уцелевшим глазом. Кулак в последний раз ударил по дереву и остановился. Из горла вырвался последний еле слышимый крик, сменившись шумным выдохом. Пробыв в этом положении еще минуту, он отстранился, выровняв дыхание, взялся трясущимися от перенапряжения руками за колеса и развернулся в коридор. Пакет на ногах зашуршал, поэтому, бросив на покупки быстрый взгляд, Леви направился сразу на кухню. Лишь на секунду остановился у зеркала в прихожей, чтобы поправить волосы и смахнуть со лба частички оставшейся краски. Кухня встретила его кислым запахом моющих средств и закрытыми шторами, из-за которых серые неприветливые стены казались еще темнее. Мужчина положил пакет с остывшей выпечкой на стол и, подобравшись к окну, открыл его, впустив заплутавший в переулках ветер. Оранжевые лучи не попадали в окно первого этажа, но Леви видел окрасившуюся в цвета заката стену дома неподалеку. Тёплое солнце поднималось по последним кирпичам, достигло крыши, блеснуло в окне чердака и погасло. День уступил место ночи. Совсем скоро осень сменится зимой, а за ним и год. Тогда же, почти перед Новым годом, Леви получит письма с поздравлениями, а может и встретится с кем-то из своих бывших солдат на свой день рождения. И число прожитых лет увеличится на один. Леви снял пиджак и рубашку, сменив их на домашнюю просторную кофту под горло. Уже привычный ритуал — бороться с самим собой, чтобы просто переодеться, отозвался в голове звоном. Подняться из коляски и перевалиться на кресло, где уже лежала заранее подготовленная одежда, переодеть верх, а затем, словно старик, изворачиваться, чтобы стащить брюки и натянуть другие. Пустота от недавнего выплеска оглушала, расползаясь бездонной темной склизкой лужей в лёгких. Мысли наконец покинули его голову, оставив в звенящей тишине. И Леви не знал, что лучше — оставаться в этом беззвучии, существовать в качестве предмета или же быть поглощенным своим же разумом. Вернувшись на кухню, он поставил чайник. Под шум закипающей воды медленно, почти механически распаковал содержимое пакета — остывшие круассаны и хлеб. Но ни вкуса любимого чёрного чая, ни свежих круассанов мужчина так и не почувствовал, лишь пресное тесто и дурнопахнующую воду. Вымыв кружку, он направился в спальню. Не было смысла больше жить сегодня, все планы выполнены, осталось лишь дождаться завтра, потому что завтра обязательно станет лучше. Тёмное беззвездное небо, затянутое осенним туманом простиралось над крышами домов Марлии. Одинокая фигура сгорбилась в кресле в свете огарка свечи. Леви Аккерман, герой войны, сидел за столом, рассматривая старые нашивки Разведкорпуса, что хранились в его ящике. Вопреки желанию уснуть до завтра, бессонница, мучившая его долгие годы, не отступила и сегодня. Большая коллекция, не так давно привезенная с Парадиза устрашала, ведь все это были части униформы погибших товарищей. Белое и синее скрещенные крылья смотрели на него с бежевой подложки курток старого образца и Леви не мог отвести он них взгляд. Прикрывая на мгновение веки, мужчина снова почти почувствовал лёгкий ветер в волосах. Ощутить это чувство вновь — отныне глупая мечта. И Осознание этого факта заставляло сердце пропускать удар снова и снова. Потому что Леви всегда любил летать.