Любовь запекают при 180

Квартира встречает его кислым запахом дрожжей, и Антон с самого порога понимает, что что-то не так. Поспешность и торопливость сейчас не помогут, и он, медленно стянув шапку, тщательно отряхнув сапоги и оставив те обсыхать на коврике во избежание ненавистных Арсению луж, неторопливо шагает сразу в сторону кухни. Вовремя одумывается и сворачивает в ванную - помыть руки. Чего ему точно не надо, так это ещё сильнее выводить Арсения из себя. Арсений прекрасно выводит себя сам - на кухне погром: три грязные миски в мойке, с венчика стекает непонятная вязкая масса, брошенная явно впопыхах лопатка запачкала столешницу мукой, а кухонный стол завален многочисленными формами для выпечки и сковородками, которые обычно покоятся в духовом шкафу. Духовка встречает Антона скромным сигналом таймера. – По какому поводу печём? – вместо приветствия спрашивает Антон. Арсений даже не вздрагивает. Впрочем, нахмуренный взгляд от книги рецептов он тоже не поднимает. – Христос Воскрес. Антон скептически выгибает бровь и, несмотря на то, что наступающая на горло сессия не даёт ему раствориться в вихре дней, на всякий случай всё же проверяет календарь на умных часах. – Я практически уверен, что Пасха не в ноябре. Арсений вздыхает так протяжно-тяжело, что «практически» медленно и со скрипом превращается в «уже не». – Нет, ну слушай, он же один раз воскрес, правильно? – благо вопрос риторический, иначе Антон с удовольствием бы поспорил. – Уж прости меня, но воскреснуть однажды это уже как бы ни хера себе. И вполне себе уважительная причина кушать сдобу в Его честь тогда, когда душеньке твоей заблагорассудится, – огромная пёстрая страница с тихим шелестом переворачивается, и Антон практически теряет себя, следя за неуловимо грациозными движениями чужих напудренных мукой пальцев. – Вообще-то, мама дарила тебе её с намёком, что тебе нужно покаяться и найти бога, – кивает он на «Большую книгу рецептов для православных постов и праздников», против воли улыбаясь воспоминаниям: отчего-то мама тяжелее всех в его окружении приняла каминг-аут Арсения. – А по факту мне нужен мёд, – задумчиво тянет тот, а затем решительно тычет пальцем в сторону холодильника. – Где-то должен быть, вроде… Глянь, пожалуйста, в ящике с овощами, в самой глубине. Антон покорно отталкивается от косяка и шаркает к холодильнику. В свитере жарко, но окно не открыть - тесто в прохладе не подымется; шерсть неприятно колет шею напополам с тревожными мурашками, - Арсений готовит часто и вкусно, а вот печёт редко и всегда навылет, как будто через все эти ложки сахара и граммы ванилина пересыпает в ни в чём не повинные формочки собственную немую боль. Мёд действительно похоронен в недрах ящика, - липовый, уже засахарившийся, Позовы аж на первом курсе ему привезли откуда-то из Краснодарского края. Антон безжалостно разгребает кучи разносортных помидоров-огурцов-моркови и прочей еды кролика-Арсения, натыкается пальцами на забытый и явно пропавший апельсин и морщится при виде бледно-зелёной плесени. – У тебя тут новая форма жизни зародилась, – ворчит он, вытаскивая на свет банку вместе с цитрусовым трупом. – Всё живое хочет жить, – философски бормочет себе под нос Арсений, вызвав у Антона удивлённое фыркание, и забирает апельсин, придирчиво осматривая его со всех сторон. Кивает чему-то своему, тщательно моет, снимает попортившуюся шкурку. – А раз хочет, то будет, – и давит сок прямиком в тесто. Антон горько вздыхает, удивляясь, как чему-то столь гадкому на вид удаётся сохранить такой чарующий запах. – И этот товарищ, кажется, приказал долго жить, – подсказывает Антону то, что мёд потерял свою приятную жидкую консистенцию и из благородно-золотистого стал блевотно-жёлтым. – Мёд, Антон, это природный консервант. Он никогда не портится, ни при каких условиях, что бы ни случилось, – Арсений слепо забирает баночку у него из рук, вскользь касается кончиками пальцев начавшей замерзать ладони. Он всё также смотрит в книгу, беззвучно повторяя одними губами рецепт, - для него этот миг не значит общим счётом ничего, а Антон ещё с десяток секунд глупо стоит, как вкопанный, и чувствует себя огромной виолончелью, которой любимый кот семьи только что перегрыз одну из струн: огромный, громоздкий, по-прежнему ценный и дорогой, но условно бесполезный. – Хотел бы я быть как этот мёд, – неожиданно заканчивает Арсений, и тугая пружина непонятного давления отпускает - Антон добирается до ближайшего стула и падает на него бесформенной человеческой кучей. – Брось, будь в тебе столько сахара, ты бы из зала вообще не вылезал, – пытается криво шутить, притянув колено к груди и спрятавшись за ним щекой. Арсений негромко цыкает, сверяясь с весами. Негромко хлопает дверца микроволновки. Красивые пальцы порхают над кнопками, и на маленькой подсвеченной сцене начинает медленно танцевать небольшая пиала. – Его всего лишь нужно хорошенько разогреть. Будет как новенький. – Так ты уже как мёд. Губы Арсения дёргаются в улыбке. – Не смешно. – Ни чуточки, – Антон своей широкой улыбки прятать даже не пытается. – Арс. В чём дело? Арсений так и замирает - глупо согнувшись с чистой разделочной доской в руке - и впервые за день по-настоящему смотрит на Антона. – А в чём дело? – и хлопает своими ресничками, как первокурсник в зачётную неделю. – Арс. И ты, и я знаем, что что-то случилось. Не ломай комедию. – Ломай меня полностью, полностью ломай, – бормочет себе под нос Арсений, но не получив в ответ ничего, кроме серьёзного взгляда, закатывает глаза и отворачивается к столешнице. На доску летит слитая от коньяка и просушенная полотенцем курага; огромный нож, больше похожий на тесак - подарок отца Арсения; он наотрез (ха!) отказывается готовить с другими ножами - выглядит практически устрашающе на фоне сравнительно небольших сухофруктов. Антон не торопит; Арсений его услышал и ответит, когда придут время, мысли и силы выдавить из себя тревогу через рот. Желательно, конечно, до того, как он решит запечь её при ста восьмидесяти на минут сорок, прогрев верх-низ. – Знаешь, Антон, – меланхолично зовёт Арсений, не отрываясь от методичной шинковки. – А я ведь в тебя влюблён. Совсем не то, чего ты ждёшь услышать от своего соседа по квартире слэш лучшего друга, когда в перерыв между парами и подработкой забегаешь домой отравиться каким-нибудь дошиком. Мир вокруг, сузившись до размера кухни, кажется сюрреалистичным сном - подобное просто нельзя говорить в рандомный момент рандомного четверга где-то в конце ноября. Всё тело чешется от неправильности - для такого нужны свечи, атмосфера, достойный Арсения ресторан, в конце концов, разве нет? По крайней мере, Антон всё это планировал именно так. Ну, как «планировал». Думал. Представлял. Мечтал. Подработку вот нашёл. Храбрости так и не нашёл. Он медленно моргает, продолжая молча смотреть Арсению в идеально прямую спину. Тот оборачивается, в который раз за жизнь читает что-то своё в выражении его лица и пожимает плечами. – Давно, вообще-то, – добавляет он так, будто это всё объясняет и вообще верифицирует весь этот сюр. Антон молчит; цепляется взглядом то за заляпанную чем-то дверцу шкафчика, то за запотевшее окно, то за гору посуды по левый локоть от себя, - пытается зацепиться за что-то, от чего можно подтянуться, вытащить себя навстречу судьбоносному диалогу, как цепляется за стенки миски сдобное тесто в руках Арсения. Слова не идут - хорошо хоть, что сердце ещё идёт, на самом деле, - но молчание Антона явно подливает масла в огонь тревожности Арсения, и тот, критически осмотрев готовую странноватую субстанцию, в свою очередь подливает растопленного сливочного в тесто. – Я не знаю, что сказать, – через несколько минут пытки тишиной давит из себя Антон. Руки дрожат и больше не помогают держать колено у груди; последний щит пал. – Мы… мы с этим разберёмся, да? Вместе. Арсений тихо всхлипывает, а затем истерично хихикает. – Да, конечно, Антош, разберёмся, – тесак в руках начинает стучать о доску громче и быстрее. – Это ж как с твоей курсовой, с ней же мы тоже вместе разобрались. Почти то же самое, – мелкие кусочки падают на тесто; металл задевает край опалового стекла, и Антон от этого звука морщится как от зубной боли. Арсению сейчас, наверное, больнее. – Неправда, курсовую ты мне один писал от начала до конца, – тихо замечает Антон. Кафель стен кухни неумолимо плывёт перед глазами. – Ну вот и сейчас я один влюбился. «Да с чего ты это взял». Антон молчит. Мнёт влажными пальцами край свитера, жуёт губы, пользуется тем, что Арсений на него не смотрит, и во все глаза смотрит на него - на мелко подрагивающие плечи, на безвольно подогнутые колени, ломающие обычно идеальную осанку, на упавшие на лицо пряди, полностью скрывающие его эмоции - хотя их Антону видеть не обязательно. Он Арсения достаточно изучил, можно сказать, вдоль и поперёк, чтобы предугадать каждый его вздох. – Мне бы твою смелость, – вырывается само; Антон не планировал говорить этого вслух. С другой стороны, он не планировал говорить вообще, а в их с Арсением динамике уж лучше невпопад брякнутая глупость, чем вязкая болотистая тишина. – Да не смелость это, – Арсений истерично отбрасывает лопатку, прекращая вмешивать в тесто изюм, и опирается локтями в столешницу. Роняет голову прямо на грязные руки, и Антон только сейчас замечает, как они дрожат. – Это усталость, Антон, – он остервенело трёт ладонями щёки, пачкая те в муке, масле и ошмётках теста. – Я чертовски устал, – и смотрит на повторно пропищавшую духовку так, будто и сам не прочь полежать там в бумажной формочке. Антон практически заставляет себя проглотить мем про «я мухожук» - это нервное; вместо истерики он взрывается всякой интернетной бесовщиной, - и осторожно подходит к Арсению, который абсолютно никак не реагирует на прижавшийся к нему тёплый бок и широкую ладонь между лопаток. – Мне нужно идти на работу, – тихо и как можно спокойнее говорит он. Арсений согласно кивает. – А как вернусь, мы поговорим, хорошо? Сходим куда-нибудь и всё-всё спокойно обсудим. Согласен? Арсений машинально кивает. Затем мотает головой. Вздыхает и сдаётся, пожав плечами. – Куда пойдём? – бесцветно спрашивает он, решительно выпрямляясь и принимаясь отточенными движениями расставлять на противне бумажные формы. На Антона он больше не смотрит, - непокорным вихрем снова носится по всей кухне, возвращая извечную суету на привычный уровень. Антон мягко улыбается ему в затылок, чувствуя, как в его груди что-то теплеет, всё громче стучит и - прости, Господи - воскресает. – Присмотрел я тут неподалёку один неплохой ресторанчик. Давно хотел тебя туда затащить…