Там, где мы есть

– Ладно, разрешаю: можешь меня обнять. – деловито командует Бродяга, кося хитрым глазом, и кто Брут такой, чтобы не подчиниться. Он аккуратно присаживается на гладко отполированное десятками изгойских штанов бревно, со вздохом вытягивая ноги – ему низковато. Всё же ему уже не двадцать, когда он мог целыми днями сидеть в несовместимых с жизнью позах в лаборатории. Завтра будут ныть колени, да и спина спасибо не скажет. Впрочем, всё это – привычный физический дискомфорт, который даже приносит какое-то извращённое успокоение: за долгие годы существования в то и дело обжигающем запястье браслете Брут приноровился использовать любую боль как способ отвлечься от собственных мыслей. Наконец устроившись, он приобнимает Бродягу за плечи, легонько прижимая к боку, и тут же с глубоким удовлетворением чувствует, как тот охотно приваливается всем телом. В этом он весь: порой обманчиво жёсткий и агрессивный, но на деле удивительно ручной, охочий до ласки и смешной в своей нарочитой суровости (но ему самому об этом лучше не говорить). Брут никогда бы не подумал, что так будет, что он полюбит сидеть у костра с Изгоями, что в принципе начнет ценить компанию чужих людей, к тому же достаточно шумных. Однако возможность тихо понаблюдать за Бродягой в его естественной среде обитания перевешивает всё. К тому же не то чтобы Бруту было сильно некомфортно – он привык к Волкам, они привыкли к нему. Никто не трогает его, не обращает никакого внимания, приняв к сведению, что он не горит желанием общаться. Они живут своей жизнью, всё ещё не совсем понятной, буйной и полной страстей, принимая его вечно прямой и чуждый силуэт на периферии зрения как данность, и Брут чувствует себя невидимкой, растворяясь в тепле и потрескивании костра. Когда он пытается вспомнить подробности таких вечеров, в голове всплывают лишь разрозненные моменты, которые объединяет лишь один, самый нужный человек. Бродяга смеётся, запрокинув голову– Бродяга скачет вокруг Музы, как расшалившийся ребенок, и делает вид, что сейчас схватит её руками, перепачканными в золе– Бродяга смотрит на него через костер, и пламя, отражаясь, пляшет у него в зрачках, как будто огонь – у него внутри– Брут делает глубокий вдох, стараясь надышаться впрок. Ему кажется, что за пределами круга, освещённого костром, ничего не существует. Ни проблем, ни ответственности, ни Полиса или Изгоев – в мире не остаётся ничего, кроме них двоих, и это пугает и освобождает одновременно. Потревоженный движением Бродяга сползает с чужого плеча ниже, щекоча отросшими прядями шею, но не успевает Брут удивиться такой покорности, как тот неожиданно и больно ввинчивается затылком ему куда-то в ключицу – в поисках то ли равновесия, то ли мести. – Эй, ну хорош. Ты сейчас меня раздавишь. – А нечего дёргаться было, – живо огрызается Бродяга, но попытки всё же разнообразить их отношения переломом оставляет. Зная его неутолимую тягу к тому, чтобы оставить в любом разговоре последнее слово за собой (обычно нецензурное), Брут молчит, лишь обхватывает тонкое тело второй рукой, образуя удобное кольцо. Конечно же, не проходит и минуты, как Бродяга вновь расслабляется, опуская подбородок на чужое предплечье. Что и требовалось доказать. Брут улыбается. Бродяга начинает медленно покачиваться, легонько раскачивая Брута вместе с собой, и ему кажется, что он мог бы прямо так и уснуть. Ему, честно говоря, даже хотелось бы поддаться усталости и позволить глазам закрыться, сон – это редкость в его жизни, непозволительная роскошь, но он до боли не хочет отпускать момент. У Бродяги, однако, другие планы (впрочем, как и всегда). – Ты его с самого детства любишь? – Кого? – рассеянно спрашивает Брут, расслабленно глядя в никуда и слушая в лучшем случае вполуха. Бродяга цокает языком, словно в старые времена, сетуя на то, какой же ему туповатый попался браслетник. – Ну Икара, кого же ещё! Ощущения очень похожи на тот раз, когда Брут, не соображая от хронического недосыпа, ошибся переключателями в душе, и ледяная вода хлынула из верхней лейки, заливая ему голову и пиджак. Словом – очень неожиданные, малоприятные и в целом такие, каких он предпочел бы в жизни не знать. – В смысле, я его с детства.. Что? – переспрашивает он растерянно, не понимая, откуда взялся этот вопрос и что на него отвечать. – Любишь. – уже неохотно повторяет Бродяга, садясь прямее и вынуждая разжать объятия. Брут аккуратно складывает руки на коленях, автоматически сжав кулаки – всё ещё слишком ошарашенный, чтобы нормально проанализировать ситуацию. Кажется, мозг в очередной раз подводит его, вместо стройных логических суждений выдавая панические обрывки мыслей. Почему он спрашивает? Откуда он это взял? Почему так подумал? Икар что-то ляпнул? Это важно? Это критично? Что делать? Пауза затягивается, и Бродяга мрачнеет. – Если не хочешь отвечать, так и скажи, – бросает он небрежно и порывается встать. Брут, однако, успевает зацепить его за край куртки, удерживая на месте. – Стой. Я.. я правда не понимаю, – почти жалобно говорит он, всё ещё тщетно пытаясь найти слова, чтобы начать нормальный диалог. У Бродяги смягчается взгляд. – Да я костер подправить, а то мы совсем в темноте останемся, как щенята безмозглые. Пусти. Брут отпускает и безмолвно смотрит, как он присаживается вплотную к костру и закатывает рукава, подбирает палку поудобнее. Делает вдох. Выдох. – Почему ты вдруг спрашиваешь? Бродяга неопределенно пожимает плечами. – Захотелось. Это да? – Это уточняющий вопрос. – То есть всё-таки да? – Да, – сдаётся Брут, решив, что проще сразу расставить основное по местам, а потом уже переходить к тонкостям. – Но это не всё. – Ты не обязан мне ничего объяснять, – обманчиво ровно даже для обычного человека, не то что для самого себя, говорит Бродяга. Бруту, однако, открывается великолепный вид на то, как показательно каменеет его спина. – У нас свободное общество, все дела, ты не парься. Брут машинально качает головой. Вот же упрямец, всё для себя решил и определил, весь этот мир ему абсолютно понятен. – Ты меня дослушай до конца, а потом выводы делай. Да, – Брут сглатывает и решительно продолжает, не до конца понимая, откуда взялась эта смелость, – конечно, я.. Икар – мой лучший друг. Мы с ним с детства вместе против всего мира, через несколько приютов прошли. Я его защищал и оберегал, он ведь маленький был ещё более бестолковый, чем сейчас, ты представляешь? Бродяга невольно фыркает, и Брут засчитывает очко в свою пользу. – В общем, Икар тут ни при чем, – смазанно и расплывчато заканчивает он, чувствуя, что вроде бы сказал много, больше, чем за всю свою жизнь, но окончательную мысль так и не донес. Подтверждением служит то, что Бродяга по-прежнему чрезмерно сосредоточенно копается в золе, даром что хотя бы не спорит. Брут смотрит на его напряжённую спину, на руки в обрезанных перчатках, ловко подталкивающие палкой не до конца прогоревшее полено обратно в костёр. На смешно примятые с одной стороны волосы. На разбитый локоть, который Бродяга старательно отставляет в сторону, чтобы ничем не зацепить и не содрать корочку с только-только поджившей ссадины. Эта поза делает его похожим на угловатую птицу со сломанным крылом. Комок в горле становится всё больше, увеличиваясь с непомерной быстротой, и совершенно непонятно, как всё ещё получается дышать. – Я люблю тебя. – говорит Брут тихо, глядя Бродяге в спину. Слова приходится выталкивать силой, каждое по одному, и получается очень неловко и медленно, но он упорно продолжает, давя страх и иррациональный стыд. – Так – только тебя. Ты.. понимаешь? Спина молчит несколько долгих, ужасных мгновений. Бруту кажется, будто он вот-вот упадёт, провалится в какую-то черную пустоту, и даже это было бы лучше, чем такое мучительное ожидание. Он неосознанно вцепляется в левое запястье, привычно пытаясь найти давно отсутствующий браслет, заземлить себя. Конечно, Бродяга выбирает именно этот момент, чтобы быстро обернуться. Конечно, он всё немедленно понимает. Полтора шага – и личное пространство Брута вновь ему не принадлежит. Бродяга, присев на корточки, уверенно отцепляет чужие пальцы от рукава, берет кисти в свои, ласково поглаживая. Тянет одну к лицу, словно требуя ответной ласки – и неожиданно кусает за ребро ладони, моментально и крайне успешно разряжая обстановку. – Ай, да ты что творишь! Связался с волком на свою голову, – негодует Брут, торопливо выдирая руку, – ты посмотри, даже след остался, ну? Бродяга игнорирует пострадавшую конечность с аккуратным ободком-отпечатком зубов, которую ему услужливо суют прямо под нос, и лишь лениво жмурится, ухмыляясь. В его глазах, даже полуприкрытых веками, так и пляшут искорки веселья, как отблески внутреннего огня. Брут чувствует себя почти пьяным от облегчения и таким счастливым, что решается раз в жизни позориться до конца и рискнуть. – А ты? – почему-то шепотом спрашивает он. Бродяга молчит, нехарактерно пряча глаза, но рук не отнимает. Брут склоняет голову набок, ищет его взгляд и поднимает брови в немом вопросе, сводя их к переносице. Он знает, что так получается слишком жалобно и эмоционально, и беззастенчиво пользуется. Бродяга, сдаваясь, прямо смотрит ему в лицо, поблескивая глазами, порывисто касается ладонью виска, щеки – и вдруг поднимается на колени, обхватывая и прижимая голову Брута к своей груди. – Придурок. – ворчливо и решительно припечатывает он, явно отказываясь поддаваться на провокацию и опускаться до словесных нежностей. Того, как подрагивают его пальцы, перебирая отросшие пряди у Брута на затылке, более чем достаточно.