Породистые и дикие

Прочтешь ли ты слова любви немой? Услышишь ли глазами голос мой? © Уильям Шекспир

      Очередная вспышка прострелила глаза, бликуя отсвет красных зраков в радужке черных, как черная дыра, глаз. Иван, не моргая, продолжал улыбаться в камеру, создавая расслабленный образ модели высшего класса под стать своей популярности, пока в голове бродили мысли, плавно перетекая из одной в другую, обратно или же выворачиваясь. Но не затихали ни на минуту.       Ивану было о чем подумать, тем более, что ему не доставляло трудностей делать несколько дел одновременно и при этом продолжать мыслить. Он улыбался, шутил, пел, менял позы, ни чуть не меняясь в лице. Словно ничего его не волновало.       Впереди же был шестой раунд, к которому как ни странно мысли не вели.       Иван думал о смерти. Не о своей, а о чужой.       Например, Лука. Полные противоположности по внешним параметрам, они все же стали соперниками в рекламном бизнесе. Иван знал, что обладал отчасти схожей харизмой со старшим воспитанником Сада Анакт. Они умели быть послушными и привлекательными «питомцами», когда было нужно. Могли переступить через жизнь другого ради своей собственной, при этом чарующе улыбаясь. - Иван, пришло время переодеться в новый наряд, - прожужжал переводчик в голове участника Alien Stage. – Снимки получились прекрасными! - Да, вы мастер своего дела, Л, - улыбнулся «питомец» в лицо пришельца с синей кожей. Темные глазищи смотрели слишком восторженно, но Иван не обращал на это внимание. Так было всегда.       С Лукой было тоже самое. Иван видел, как этого парня обступали со всех сторон, чтобы рассмотреть по-настоящему породистого «питомца». Его ждала та же участь, если он победит Луку. И да, Иван знал, что мог победить. У таких, как они, шансы на победу были равны: пятьдесят на пятьдесят. Уж слишком они похожи.       Жестоки.       Бесчувственны.       Прагматичны.       Смиренны.       И да, жалки.       Жалкие породистые псы, которые перед всей этой визжащей публикой не готовы показать свою темную сторону, которая проявилась то ли от отражения рабской жизни, то ли изначально была их частью. Иван склонялся к последнему, и у него даже были доказательства. - Тебе безумно идет белый цвет, Иван! – восхитился кто-то из наблюдателей на съемочной площадке, на что модель благодарно склонил голову, вставая в совершенно новую проекцию декораций.       Маленькие водопады черной воды падали на белый пол, под белую мебель и даже на белый костюм, что приготовили для Ивана. Жидкость была холодной, но парень даже не поменялся в лице, вставая в позу, зачесывая волосы назад в манерном движении. Фотограф яростно защелкал аппаратом, который был больше него самого, хотя сам инопланетянин был выше «питомца» на три головы.       Иван отчетливо помнил Суа. Наверное, потому, что чувствовал с ней некое родство. Оба невозмутимые, молчаливые и отрешенные. Мизи как-то раз пошутила, что они могли бы быть дальними родственниками, ведь даже талантом были наделены почти в равно мере. Однако именно Суа была для Ивана прямым доказательством, что темные мысли это все-таки его часть, а не приобретенная со временем жесткость. Ведь будучи столь похожей на него эта девушка продолжала… жить. Она улыбалась и делала все возможное, чтобы Мизи, которую она столь сильно любила и которая столь же сильно любила ее, была счастлива. Сам же Иван так не может.       Фотограф объявил: - Отлично! Мы закончили.       Иван улыбнулся, поблагодарил всех за работу, нашел глазами свою няньку и охранников, давая знак приготовится к отправлению. Пока хозяина не было рядом именно «питомец» правил баллом, как бы смехотворно это не звучало. Но только пока.       Иван никогда не питал иллюзий на счет того, какое место ему отвела жизнь.       Впереди ждали еще семь рекламных агентств, три журналиста из именитых межпланетных газет, три или четыре передачи. Казалось, в преддверии шестого раунда все как с цепи сорвались. Словно уже похоронили его и хотели урвать кусок побольше, пока это еще возможно.       Иван же не думал о своей смерти, и продолжал думать о чужих.       Смерть Суа вспоминалась чаще всего. Ведь она ему так понравилась. Иван знал, что на той сцене, под ту песню, умрет именно Суа. Потому что видел это в ее лавандовых глазах, когда они пересеклись взглядами в коридоре.       Солнце или луна?       Выбор же очевиден.       Но страха в лавандовых глазах не было. Иван тоже не испытывал сейчас страха. Лишь размышлял о чужой смерти.       К примеру, Мизи. Столь наивное создание, что не вызывает у Ивана никаких чувств. Он к ней столь же безразличен, сколь и внимателен. Ведь хочешь не хочешь, а будешь наблюдать за восходящим солнцем. Тем более, что светит оно искреннее, словно и не замечая то рабское болото, в котором они все барахтаются, топя другого, чтобы спастись.       Однако это не помешало бы Ивану убить ее, а потом равнодушно разглядывать растекающуюся лужу крови, что не красиво бы пропитала розовые волосы. Нет ничего хуже сочетания розового и красного цветов. Может поэтому повстанцы спасли ее? Было противно смотреть на столь не эстетичное зрелище? Иван бы их понял, если бы они руководствовались именно этим критерием при выборе кого спасти.       Не то, чтобы Иван хотел спасения.       Спасение – малая толика его мечты. Настоящие, заветные желания куда грязнее и неосуществимее. Ну, по крайней мере, таковыми они стали с течением лет. - Хозяин дома? – задал вопрос Иван, переступая порог пентхауса, в котором он жил в качестве «питомца». - Господин Д запланировал встречи на ближайшие два дня. Вам приказано освободить ваше расписание на завтрашний вечер. Вы понадобитесь господину Д на встрече. - Сделаю, - ответил «питомец», после чего отключил домашний передатчик.       Сегодня хотелось почитать без наблюдения со стороны. Тем более что перед важными событиями ему позволяли такие вольности. Его хозяин был разумным инопланетянином. Он быстро понял, что Ивана можно использовать не только как модное украшение, но и получать с него прибыль. А лучшего всего доить ту корову, что довольна свежей травой, редкой прогулкой и теплым хлевом.       Что ж, Иван был вполне доволен. Лучшей жизни для представителей человечества во множестве галактик все равно было не найти. Тем более, что гордости у Ивана изначально не было. Она стала его личным приобретением, которое он отвоевал и которое весьма возносило его над другими в собственных глазах.       Потому что породистым гордость не положена.       Потому что она им попросту не нужна.       Их удел - всю жизнь прожить у ног хозяина, будь он хоть последней сволочью во вселенной. Ведь в природе им не место.       Бог, чье определение Иван вычитал в словаре, их не создавал. Это люди вывели породы, как возможно создали и Бога, просто чтобы был и успокаивал, когда будет больно и одиноко. Эти два чувства стали вечными спутниками Ивана, но проклятой рабской жизни этого оказалось мало. Она решила так сказать добавить соль на рану и показала Тилля.       Иногда Иван всей душой ненавидел тот день, когда зачем-то последовал за резвым неуклюжим мальчишкой, что так отчаянно бежал за венком из цветов. Каменел от воспоминаний о том, как Тилль, чуть выше тогда его ростом, вставал с колен, превозмогая боль. Он был мал и слаб. Но не был жалок.       Тилль был дик.       Дикий «питомец», чья гордость читалась не во взгляде, которого Иван не видел, а в натянутой прямой спине, в теле готовом принять удар. Тогда Иван совсем не обратил внимание на Мизи. Вообще ее не заметил. Видел лишь мальчишку, что выступил против того, кого принято называть «хозяин».       Интересно, ему было страшно?       Нет, не было. Это Иван понял позже, когда спустя время все-таки заметил, что все это было ради другого: розового цветка. Мизи… Куда бы не пошла она, туда же шел и Тилль, переминая в руках цветочный венок и пряча свое побитое лицо за стволами деревьев. И даже ни разу не обернулся, чтобы увидеть, что за его спиной кто-то стоит.       А Иван всегда стоял за его спиной. С тех самых пор ни разу не отошел, понимая, что нашел то единственное, что по праву считал своим. Чувства Ивана к Тиллю были его личной драгоценной болью. Из-за них дали всходы ростки гордости.       Эгоистичная гордость, направленная на себя, потому как никто снаружи не ждал его с распростертыми объятиями, как Мизи ждала Суа. Ему не повезло оказаться в глухой боли неразделенных чувств, где каждый порыв к дорогому сердце человеку все равно что отрывать ото льда примерзшую кожу тела. Больно рвет и тянет, а конца и края этой боли нет. Она только усиливается со временем, тогда как ты надеешься, что она потухнет, как угольки без ветра и сухого вереска. Но она только разгоралась сильнее.       В детстве он не сопротивлялся этой режущей привязанности, чувствуя, как содрогается все внутри при взаимодействии с Тиллем. Особенно та драка, когда он все-таки смог привлечь его внимание, растоптав венок, который так и не был вложен Мизи в руки. Иван ликовал! Смеялся по настоящему, когда их глаза встретились, бил со всей силы, отдаваясь той самой искренней детской ревности, что, казалось, не была ему присуща. Теперь же он учился анализировать себя и свои чувства. То, какую дыру они в нем проделали, больше нельзя было игнорировать.       Бледная рука Ивана пробежалась по корешкам книг на полке, замирая на новеллах Томаса Манна. Рука дрогнула, вспомнив слова: «…тот, кто сильнее любит, всегда в накладе и должен страдать…». А если тебя совсем не любят в ответ? Наверное, резонно сойти с ума.       Или же начать творить. Чем собственно и занялся Иван, который открыл в себе тягу к написанию собственных песен.       Поначалу хозяин отнесся к этому увлечению с пренебрежением, но позже воспитатели Сада Анакт объяснили ему, что людям важно получать подпитку. А подпитка их – различные виды человеческого творчества. Например, литература. Так у Ивана получилось продолжить читать и после выпуска их класса из Сада Анакт.       Человеческий «питомец» читал и читал.       Чуть ли не пожирал книги, чувствуя, что они притупляют чувство зияющий через все его существо боли. Эти земные авторы, что даже с распадом человечества, как достойной расы, смогли остаться в мире, помогали и объясняли Ивану его чувства.       Он любил.       Любил самозабвенно и хотел подарить своему любимому самое заветное и лелеемое для них, как ему тогда казалось, - свободу.       Иван освободил его: снял оковы, вывел из места боли и унижения, которое было столь противно дикому Тиллю. Он честно хотел спасти мальчишку. Думал, что, совершив этот подвиг, Тилль взглянет на него.       Он мог бы полюбить его!       Однако Тилль дикий, и Иван полюбил его за то, что он другой: непредсказуемый, живой. И руку он его отпустил, не сказав ни слова. Ведь даже свобода для Тилля переставала существовать, если рядом не было ее… А Иван тогда вдруг надломано улыбнулся, рассмеялся с разрывающей горло болью. Ему было так больно, но он так его любил, что готов был пасть перед ним на колени в тот момент, сам не зная почему. Вернулся следом, также не зная причины.       Это был их единственный шанс, и они упустили его.       Оба.       Ведь Иван мог не возвращаться. Мог сбежать, скрыться и начать новую жизнь. Может даже умереть свободным. Но он выбрал свою личную преисподнюю, про которую писал еще Шекспир:

«В своем несчастье одному я рад, что ты - мой грех и ты – мой вечный ад»

      Наверное, уже тогда Иван смирился: ему от этого жгучего чувства не сбежать, тем более что бежать, кроме как к Тиллю, больше было некуда. От постоянно сладкой и режущей боли, которая становилась особенно яркой стоило увидеть зеленые глаза напротив, породистый «питомец» ожесточался все больше, в конце концов, поймав себя на мысли, что больше не хочет делать что-то для Тилля, а хочет сделать что-то против него.       Он не был Суа.       В нем не было благородства, потому что он тоже хотел быть счастливым. Хотел любить так, чтобы его видели и тоже любовались им хотя бы иногда. Помнили каждую мелочь, что связана с ним. Мизи вот точно знает о Суа все, как и Суа знала о ней все. Тилль же его даже не вспомнит.       Дикие смотрят сквозь породистых, словно они всего лишь призраки или мираж.       Иван снял с полки толстый фолиант, который хранил в себе последнюю надежду. Книга поддалась без хруста, показывая, что раскрывалась на этих страницах не раз и не два. Неоновым белым на желтых страницах было подчеркнуто слово «реинкарнация» и его определение.       Перевоплощение… Иван был почему-то абсолютно уверен, что в той, новой жизни, или же старой они с Тиллем знакомы. И он, наверняка, добился его любви. Потому что уверен, что, как он в этой жизни любит Тилля, так и в той другой Мизи по-прежнему не замечает седовласого мальчишку, улыбаясь только Суа.       А Иван не из тех, кто опускает руки. Особенно, когда знает, что пока он жив, то может видеть эти дикие зеленые глаза, что сияют ярче любых комет. Даже если в шестом раунде ему придется их закрыть.       Даже если руки дрожат.       Даже если ужасно хочется этого дикого парня обнять.       Если бы было возможно, в следующей жизни, он избавил бы Тилля от всей боли мира, спрятал в своих объятиях. А пока приходится только, закрывая глаза, представлять его улыбку.       Ведь Тилль никогда не улыбается светло и искренне. И даже так, он прекрасней всего, что Иван видел или получал. Потому что он - его гордость и его любовь.       Даже если все это придется собственноручно убить.