Мой милый Комиссар

Густой смог осел на крыши жилых комплексов, погружая Альт-Сити во мрак подходящей ночи – сему свидетелями были стрелки часов, госпожа Небосвод и, естественно, люди: людские глаза, лицезреющие заход солнца и появление, словно на подиуме, моделей-звёзд; ушные раковины, улавливающие вечернюю прохладу и песнь ночной столицы; людской разум, нырнувший в ночную атмосферу мегаполиса, постигшего эту нирвану и экстаз, головокружительного удовольствия. После окончания рабочего проекта и фактическим его завершением, коллеги Кавински, не спросив разрешения у разума и здравомыслия, привели мужчину в знакомый до горестной боли в груди район мегаполиса, туда, где сжимающим пламенем пожирала его плоть и душу душевная юность и безалаберность – эта горячая молодость; Район встречает его красным свечением фонарей и жжёным запахом пищи. Вот во что превратилась секундная мысль о “дне свободы”: возможно, ему и не нужно было развеяться, а наоборот, с головой уйти в работу? Друзья считают иначе: он уже здесь, а ноги несутся в такт шумной ночи, затягивая его в пучину людских туш и заставляя рассматривать заведения вокруг. Пляски, крики, визги; голова ходит кругом, в глазах рябит золото декораций. Коллеги вокруг во всю празднуют, веселятся, смеются и пляшут. Они счастливы. Музыка всё громче, тело сливается с густотой красок. В голове бардак, глаза болят от яркости, на душе вязко и тревожно. Его приветствует небольшой бар, гнетущая атмосфера и запах спиртных напитков не навевает приятных воспоминаний; он падает за высокую деревянную стойку. – Добрый вечер, что-нибудь желаете? – Высокий мужчина ухмыляется новоприбывшему, протирая стеклянные стаканы. – Покрепче.. – В глаз осел туман, наблюдатель массирует переносицу, промаргиваясь, в надежде что-нибудь увидеть хоть на процент чётче. – Коньяк, виски? Если первое, есть прославленный Hennessy, желаете? Свежий сорт! Могу разбавить его эргетоу. Крепче и быть не может. – Блондин равнодушно кивает, пока довольный бармен устраивает шоу остальным зрителям, жонглируя небольшими бутылочками спиртного: их звон отдаётся в ушах, они пестрят в меловых очах, расплываясь, вызывая болезненные покалывания глазных яблок. Пара цокающих звуков – адская смесь стоит перед мужским ликом, кажется, даже бурлит и разит своей кислотностью. Секунда – и пламенная жидкость обжигает горло, заставляет тогот покривиться, сделав глубокий вдох носом. В глазах рябит, тело пробирает пламя и горечь, он смотрит в потолок, словно молится Богу: тому, кто отрёкся от него; тёплый свет люстры расплывается на паучьи лапки, словно одаривая парня астигматизмом. Дрожь разливается по его сосудам, горло сжимается. Бокал за бокалом, бокал за бокалом. Резко справа от выпивающего раздаётся лязг терминала, и Винс переводит озадаченный взгляд на источник звука: смуглая девушка с роскошными темными волосами оплачивает его повторяющийся адский коктейль, игриво хихикая. В груди мешаются странные чувства: неприязнь перетекает в симпатию, а симпатия в мерзкое чувство стыда и унижения, как итог – ступор. Для чего же она рассчиталась за него? – Мы можем продолжить вечер у меня на квартире. – Так внезапно, глупо и быстро. Мозг соображает уже не так хорошо: мужчина насупился, изгибая брови в непонимании, глядит пульсирующими зрачками на женский лик, пока она уверенно смотрит в ответ, не сомневаясь в словах, сказанных ранее. – Нет, простите. Я откажусь. – Белокурый отмахивается, покачиваясь встаёт с места и собирается уходить. – Я настаиваю. – Девушка, словно кошка извивается перед ним, преграждая путь. – Миледи, я занят. – Он прорывает её блокаду, но вдруг та кричит ему вслед: – И кто же эта счастливица? Кто она? – Заигрывающий, но в то же время озадаченный и испуганный голос заставляет развернуться. — Он. – Кавински пускает на лицо ухмылку и торопится удалиться из шумного места, перекидываясь парой слов с стоящим у выхода коллегой из разряда: “Мне нехорошо, я пойду”. Плаксивая неделя выдалась – что ни день, то ливень. Мужчина чуть криво шагает вдоль многоэтажных домов, держа в руке папку с необходимыми документами. Единственное желание сейчас – дойти до квартиры и завалиться на кровать. Отдаться мыслям о нём. Ноги дрожат, прогибаются податливо, заставляя корпус пошатываться. Тяжелые лоскуты промокших до нитки одеяний ложатся на плечи грузом; холод и влага – без второго нет и первого – бегут жидкими стекляшками по шее, заставляя зубы постукивать, дыхание обжигать ноздри, а руки дрожать, дрожать, дрожать. В душе огромнейшая дыра, по её стенкам стекает кровь и золото, она сквозит щемящей болью, но придаёт такой фееричной лёгкости, каковую он никогда не испытывал. Ему уже третий десяток и ощущение свободы окрыляет, заставляет острую, едва заметную ухмылку прорезаться на камне его лика, а очи поблескивать. Запах краски при входе в здание, наблюдатель еле передвигает ногами – по-мерзкому мокрая ткань брюк прилипает к икрам и бёдрам, заставляя сбито дышать ртом от холода и дискомфорта. Мужчина опирается на входную дверь комнаты, утыкается в неё лбом, усмехается не то радостно, не то истерично, прикрыв глаза. Тяжесть, в животе приятная щекочущая тяжесть; в его зрачках играет стакан (стаканы, не один, не два, не семь) коньяка, недавно выпитый залпом, он поднимает глаза на потолок, пытаясь чётко разглядеть неровности на его поверхности. Дрожащие пальцы выуживают из внутреннего кармана куртки ключ. Нелепые попытки попасть в замочную скважину сопровождаются хриплыми смешками и мучительными полустонами. Мысль о возможно перепутанном номере квартиры дышит в затылок, но цифру он разглядеть ещё в состоянии, что удивительно, потому что перед ним не одна, а целые три двери, и каждая крутится, каждая вертится, две из них то исчезают, то появляются вновь. Блондин не помнит, когда в последний раз так напивался. Впрочем, для такого грандиозного повода ему и не надо было. Чрезмерное злоупотребление алкоголем – его больная прерогатива. Характерный щёлк, бинго!, ключ входит, прокручивается спешно и быстро. Парень вваливается в квартиру, захлопывает дверь, не удосужившись провернуть ключ, оставляет его в замочной скважине – тот так и проведёт всю ночь в оковах. Гадко и вязко, так хорошо и легко. Он путается в своих же ногах, спешно шагает, пока не поскальзывается, окончательно упав на тёмный паркет. Тягучие капли крови пачкают ворот, помятой влагой рубашки, по его губам течёт алая струйка, а нос обдаёт сильным холодом: кто же знал, что может быть ещё холодней? Мужчина ухмыляется, после чего сразу же заливается смехом от играющего в груди горячего наслаждения, оголяет перепачканные кровью зубы, ахает на громком вдохе вдобавок с начинающейся истерикой, переворачивается на спину, ощущая судороги по всему телу. “Как же хорошо.” Ему плевать на металлический вкус, наполняющий полость рта с каждым глубоким вдохом; состояние алкогольного опьянения ничто по сравнению с дурманящим чувством лёгкости; ему плевать на мерзкий запах сырости собственной одежды; так плевать на боль, разливающуюся по каждой мышце. Кавински неуклюже поднимается с пола, оставив отметины – кровавые пятна, опирается о шифоньер, глядя в зеркало на улыбающегося монстра в этой полутемноте. Желание. Сладкое чувство приливает активнее, завязываясь в узел, автомеханик не сдерживаясь содрогается, холодные тонкие пальцы ослабляют галстук, стягивают до груди, перемещаясь на рубашку. Вдохи и выдохи сопровождаются влажным холодком. Мокро. Рубашка липнет к коже талии. Мужчина валится на кровать, запрокинув голову, тьма щекочет веки, пока свет уличных фонарей беспредельно трогает тело, успевшее стать жертвой ливня, влагу которого впитали бесполезные сейчас ткани одежды, скулящие о своей ненужности в углу гостиной и на теле самого хозяина. Трение. Либидо стучится в рёбра, отдаёт в область ширинки брюк, принося дискомфорт своим появлением, задатки к которому подступили ещё при входе в здание. Винс содрогается, ощущая себя мальчишкой во время первого раза. Может позволить: так хорошо ему не было никогда. Он кусает губы, готовые расплавиться от собственного дыхания, температура которого столь резко поднялась. Рука скользит под ткань брюк, затем под натянувшуюся не без помощи эрекции ткань боксеров, ведя пальцами по головке члена. Он приподнимается, опирается на руку, вжимаясь в дрожащие от возбуждения плечи, слегка склоняет голову, опираясь на одно из них, рвано вздыхая от трепещущих касаний собственных пальцев. Пальцы ног поджимаются, стоит спустить низ, оголяя плоть полностью. Оковы пальцев обхватывают основание, начинают двигаться с нарастающим темпом; кадык подергивается, припухшие губы обнажаются, вылезая из зубьева плена. – ..Гхн, – Мычания разбавляет протяжный стон. Блондин двигает ладонью активнее, наблюдая за собственным пиком наслаждения. Мокрый галстук напрочь был позабыт, прилипнув к мужской груди, ткань рубашки съезжает с плеч, падая на простыни. Обессиленная рука поддаётся, позволяя спине поцеловать слегка намокшее постельное белье, пряди волос рассыпаются по белоснежной ткани, обрамляют его лик. Лицо само тычется в предплечье, пока его ладонь набирает темп. Молебные толчки, когда член сжимают дрожащие пальцы, сопровождаются симфонией сладостных вдохов и стонов, влага собирается в уголках глаз, предэякулят стекает по головке члена. Он такой уязвимый сейчас. – Дейв.. мгха!.. ха..нгх..! — Винс выгибается в спине, тычется затылком в простыни, выстанывая напряжение, давящее на живот так сладко, так чувственно и трепетно. “Лучше любого секса с женщиной.” – Мужчина усмехается собственной грязной мысли, прикрывает губы тыльной стороной ладони, не прекращая ёрзать от переполняющего внутренности наслаждения. Стоны становятся громче, когда движения рук динамично ведут по члену, с мучительно-приятным натяжением, не позволяя излиться в этот же миг. Так хорошо, что хочется выть, хочется представлять самое сокровенное и самое развратное – то, что никогда и не могло прийти в голову, потому что он возбужден сейчас до щекотки в животе, до слез и подступающего оргазма. Перед глазами быстро мелькают картинки, и неясно, с какой же он кончит скорее. Веки накрывают взоры, когда мужчина с протяжным стоном сводит колени. Он дышит учащенно, не в состоянии заглушить вырывающиеся изо рта ругательства. Его плечи дрожат, колени подгибаются, стоит руке сжать скользкую плоть ближе к головке. – Блять.. – Взгляд затмевает пелена слез, капли их срываются с трепещущих ресниц. Горячая сперма вязкой субстанцией придаёт разврата картине ниже, пальцы сжимаются и разжимаются в судорогах, когда тот ловит взглядом последнюю картинку перед глазами – размытое голое тело голубоглазого комиссара. Последнее, что он успел услышать в буре собственного оргазма и то, что заставило его кончить – комиссарский голос в воспоминаниях. – Дейв.. Проклятье.. Кто же знал, что одна единственная встреча так поменяет его жизнь.