Дверь, которой чужд замок

      Дверной замок постоянно заедал. В каждой затхлой гостинице, в которой приходилось ночевать. Старый, внутри заскорузлый и скрипучий, с резвым пружинящим звуком говорящий о том, как дверь отказывается закрыться. Кричащий об этом громче и злее — как будто первой бесшумной попытки было мало. Как будто, если закроется, этот железный верзила не вынесет плечом. Так уже было дважды, и Робин крайне неприятно вспоминать, почему.       Она продолжает бешено, почти остервенело дёргать ручку двери бледной и практически синей кистью. Не получается. Не поддаётся. Толчок, прижатие двери — может, хоть так выйдет. Щелчка всё равно нет — в паз не попасть. Ручка с неприятностью прокручивает оборот, но дверь остаётся открытой. Робин отходит, злясь. Ей не нравится. Ей снова ничего не нравится, но выдать себя она не смеет — только не напоказ. Только не перед тем, кого слёзно упрашивала бежать на край галактики от фальши и пустых обещаний. Последняя попытка. Вроде закрылась? Ладно, теперь есть время побыть одной.       Здесь не было влияния Семьи.       Опьяняющий, манящий пузырьками игристого воздух свободы тут внезапно зашел за черту, и жестокая, всосавшая его в себя вытяжка реальности прожевала его, выплюнула, очистила от розовых грёз, и он оказался как раз таким, как и говорила Семья. Вонючим, резким запахом отработанного топлива и тонким ароматом разложившейся гнили Изобилия. Как он говорил — горько подумалось Робин.       Рядом с ним, с Сандэем, она бы поплакала. Может быть, даже б повыла в голос, оплакивая разбитые под ногами мечты. Жила бы себе спокойно в гнезде, как идол, как проекция самой себя — успешной, богатой, блистательной. Вечно юной, вечно по-ангельски доброй. Вечно поющей приставучие песни про любовь и счастье. Покоряющая такие же воображаемые, мнимые чарты. Рейтинги, съемки, реклама. Никакой усталости, разве что только показная — лишь для более убедительного образа, ведь каждый из её фанатов всё-таки имеет реальное тело и догадывается, что такое же есть и у неё. Что она не лишена недостатков — и пусть тогда покормит толпу только то, что безопасно оставить на виду.       Плаксивая Робин пусть остаётся за кулисами. Та, что мечтала о свободе — и подавно.       Свобода не была одета в платье привлекательности. Она оказалась в обносках и развалившихся от старости мятых туфлях.       Бутхилл за стенкой слышал, как она даёт волю истерике. «Девчонка» тут не подходило. Её нельзя было назвать грубо или обвинить в неправильном выборе, который она, казалось, считала самым важным в жизни. Он, впрочем, предупреждал, что легко не будет, что внешний мир за пределами Пенаконии совсем не такой, как ей и объясняли, и грезилось — а задворки иных миров похуже, чем самые страшные байки. Мир похож на помойку — отдельные его груды мусора воняют слизью Изобилия, иные же горят снедаемым изнутри Разрушением. Они неприглядны, некрасивы — но дело даже не только в мирах. Дело в себе, внутри. Внутри оказалось слишком много обстоятельств, примириться с которыми вышло не так-то просто. Робин, казалось, смирилась, что взрослеть придётся моментально, а терпеть и того больше. В первое время она плакала, если душ удавалось принять не чаще, чем раз в пять дней.       Бутхилл жалел её. Он думал, она избалована и не откажется от покровительства Семьи хотя бы ради простых жизненных удобств, но потом слушал, как она проливает всю воду из бака, несмотря на то, что уже вымылась. Стоит или, может быть, сидит там, на бортике ржавой ванны, в крошечном санузле бюджетной арендованной ночлежки, а может, на самом её дне: сидит, обхватив коленки, и пытается выплакать всю соль из организма.       Он ничего не говорил, но понимал, что она чувствует себя грязной. В самом деле, сейчас она смывала грязь, отвлекалась на что-то, смотрела вниз, потом опять лила воду на красную по бедру струю, снова взявшуюся из ниоткуда. Смотришь — тянет живот. Немного стыдно — Бутхилл терпит её истерики, так ещё и достаёт ей то, в чем сам не нуждается. Вода, вот. Полотенца. Предметы гигиены. Как-то ведь объясняет, зачем и для кого. Он хороший. Он… старается сгладить её боль. Заботится больше, чем ожидал сам от себя, как от ведра с гайками. Достаточно ли ей? Для благодарности — да. Для благополучия — не совсем.       Тут дело совсем в другом. В самовольной попытке посмотреть на мир. В решении покинуть Семью.       Неимоверное предательство наполнило еë сердце каким-то невысказанным тревожным гулом — будто бы ослушавшись брата, она теряет связи с ценным в жизни насовсем, навсегда. Она не может отпустить его, и чем сложнее становится скрываться, тем больше душевное пламя хочет себя выдать — вот она я, я здесь, я хочу домой. Забери меня обратно, Сандэй. Я так больше не выдержу.       Робин захотела домой в тот день, когда поняла, что больше не слышит, что Сандэй её ищет. Она не нарушила обещаний, не звала, не пыталась связать их в единый мысленный поток, не пыталась вернуться в Семью… но остро осознала, что больше попросту не сможет так сделать. Мысли не вязались. Она утратила способность к телепатии галовианцев, и словно в подтверждение её нежные, светло-серенькие, чуть лиловые перья начали понемногу редеть и осыпаться. Она больше не пела. Она словно забыла, что рвалась из птичьей клетки, пусть золотой, но ненавистной — прям как в сказках. Да уж, в сказках и мультфильмах. Дешёвый, выбивающий слезы трюк. Голос обрёл хрипотцу от долгого молчания.       Бутхилл ждал, подперев спиной дверь. Хоть звука. Хоть всхлипа. Хоть тихой песенки о том, каким было детство.       «Там бег часов напомнит нам о лучшем времени без снов, Когда мечты были юны, когда не нужно было слов…»       Ничего. Только шум воды и лёгкий плеск.       Плеск?       Он пытается ругнуться, но выходит только в мыслях.       Так льётся на пол вода. — Сумасшедшая, — злится Бутхилл, пиная дверь. — Робин!       Дверь хлипкая, замок сразу вылетает вместе с ручкой, остаётся висеть на щепках, удержавших в себе саморез. Внутри горячий пар. — Робин! — рявкает он, перекрывая воду и молясь всем Эонам на свете, лишь бы влагозащита не коротнула. Лезет рукой в воду, вытаскивает её со дна ванны — безмятежную и светлую.       Она бы злилась, если бы могла, но волосы прилипли на лицо, а забившая нос мыльная вода мешает дышать.       Она надрывно кашляет, выплевывая воду. — Увидела свой мир грёз?! — Бутхилл стаскивает с вешалки полотенце и оборачивает сверху, пока она медленно приходит в себя.       Ей стыдно. За всё сразу — за эти погружения, словно бы дно ванны в самом деле способно дать иллюзию дома, за галлюцинации, за редеющие перья, за уставшее без косметики лицо, за то, как он вынужден покупать ей прокладки, за то, как лезет в воду уже не в первый раз… — Мистер, — всхлипывает она, — простите.       Ему тошно, что поднимая её на руки, он не даёт ей чувства, что так нужно. Чуть позже он обернёт полотенцем руки, чтобы металл не был для неё так чужд, и она поблагодарит его — за попытку показаться больше человеком, чем он есть.       Кровать скрипит от его веса — остаётся надеяться, что не развалится. Он бы слез, дал ей места побольше, но после воды её бьёт мелкая дрожь. Она карабкается лечь на жёсткую железную грудь — и тёплый гудящий металл кажется почти горячим. Бутхилл хмуро глядит вниз, как Робин пытается неловко обвиться ногами, а потом сворачивается рядом, как креветка. — Только скажи, и я верну тебя домой, — смотрит он в полоток, смахивая её волосы, чтоб не капали на скрипучее тело. — Я не хочу, — врёт она, а потом добавляет правду, — вас… Вас казнят. — Не страшно, — невесело усмехается он привычным оскалом.       Робин еле заметно качает головой, насколько может и хочет подняться от груди, но ничего не говорит. — Ты как? — Тепло… — Никак не пойму, если хочешь умереть, выбери что-нибудь другое. Утонуть не утонешь, достану, но если защита не сработает и током как шибанет однажды… На моей совести, конечно, многое, но убивать девчонок, тем более случайно… Избавь от такой ноши. — Вы хороший человек, мистер Бутхилл, — уныло бьёт по груди её опресневший от жизни шёпот, — а я вовсе не… — Что ты видишь, погружаясь? — прерывает он, желая с ней поговорить о личном. — Примерно то же, что и другие. Идеальную картинку… Много, очень много света. Я любима всеми и нахожу утешение среди… Среди всех, кто меня окружает. Там всё ненастоящее, это верно, но и проблем там тоже нет… Только туфли не по размеру и небольшая усталость. — Робин… — Вы очень много для меня делаете, мистер Бутхилл. Вы… стараетесь. Пожалуйста, не думайте, что я вас в чëм-то виню или считаю, что стараний мало. — Теперь я думаю так ещё больше, — шмыгает он носом.       Хочется курить. Руки хаотично мнут полотенце, промакивая её волосы. Он бы решил, что нервное, но ниже шеи нервов давно нет.       Она сникает, как будто недвусмысленно призналась, что в нём нет искомого, но его это как будто не устраивает. — Слушай, девчушка, не знаю, скольких ты хочешь осчастливить…       Она оборачивается, краснея — однажды он уже что-то такое говорил, только тогда она не лежала в одном полотенце, и не собирала щекой его необычно спокойный, почти безэмоциональный голос. В нём не было вибраций и никаких других чудес кибернетики — он звучал, казалось, естественным и безгранично человеческим, будто бы не был усилен, переработан, вычищен от шумов, рождаемых искусственным колебанием связок. Будто бы сверху не было фильтра и тоновых настроек. — Тобой по-прежнему очарованы люди. Все, которых мы только встречаем. — Это не то, мистер. — Что с тебя взять, творческая личность? Хочешь вдохновлять собой? — посмеивается он. — Тогда скажу за себя. Меня ты волнуешь больше, чем все деньги у тебя на счету. А деньги, ты знаешь, я люблю.       Она внезапно начинает стесняться полотенца, как будто у него вообще возможно влечение к телу.       Бутхилл хрипло откашливается. — Извини. Похоже на бред сумасшедшего фаната. — Вы похожи на них меньше всего, — оттаивает до тёплого её голос. — Почему ты обращаешься ко мне на «вы»? — Ничего не могу с собой поделать, мистер Бутхилл, — улыбается она, красиво сверкнув зубами, — вы кажетесь мне таким же загадочным незнакомцем, как и в первый раз. А ещё хотите, чтобы я видела в вас очень, очень нехорошего человека. Похитителя? Может быть, даже убийцу? Не может быть, а точно.       Робин хихикает, с актёрским мастерством издеваясь над словами. — Вы не хотите, чтобы я к вам привязалась, ведь так? Если обращение на «вы» поможет вам чувствовать больше границ… — Я не настолько умён, чтоб это вместе связать, — хмурится он. — На самом деле воспитание не позволяет, — хихикает она. — Вы старше и опытнее. А ещё вы несёте ответственность за… — За то, чтоб ты не утопилась? — хмуро хмыкает он. — Хватит, а? Чего тебе не хватает? Скажи, я попробую достать. Тебе мало людей рядом? — Мне мало заинтересованных во мне людей.       Он садится, переставая тереть полотенцем волосы. — Тогда ушки на макушке навостри, и…       Дальше его тон поменялся совсем.       Он увлёк её ближе и взял за подбородок. Она увидела, как в его мрачном сером глазу отражается еë жалкий, хлипкий, такой же серый образ — мокрые волосы, мокрые перья, мокрые ресницы и тусклые зелёные глаза. — Я, наверное, чëртов эгоист, если сейчас это скажу, но я помогаю тебе не просто так. Это не какая-то оплата трудов или ещё что… Это просто моя к тебе просьба — последняя просьба, если хочешь. Если, защищая тебя, я сдохну — а я непременно сдохну, ведь этот прекрасный мир другого исхода нам не оставляет… Нажми, вот, сюда, — он показывает ей клапан на шее, — оторви провода к чертям и отнеси мою бошку домой. Кинь в те ракушки, в которых вы накуриваетесь своими грёзами и видите лучшую жизнь. А лучше залезь туда с ней сама и нарисуй себе любую жизнь, которую хотела бы увидеть. Я буду счастлив, если в ней найдётся место и для меня. Для другого меня — без этих, вот, железок, понимаешь? Без ежедневной пачки сигарет и без показного безрассудства, потому что уже нечего терять. Как же, лёгких нет… и не только их. — Бутхилл… — Слушай дальше, — обрывает он её. — Нарисуй себе какую-нибудь рекламу, съëмки эти вот твои… И пусть я что-нибудь для тебя делаю. Таскаю чемоданы, бегаю за кофе… Держу камеру. Кручу суфлеры, в которые ты никогда не смотришь. Включаю свет, мою полы… Да сделай меня кем угодно, но чтобы… Чтобы я был в твоей жизни, Робин. Понимаешь меня? — Я не знала вас другим, — понуро смотрит она, как под молниями куртки блестит полированная сталь, — я не смогу представить… — Сможешь, — уверяет он, — ты та ещё фантазёрка. А теперь пойми, что ты для меня значишь, если… Если в моей жизни из «до» и «после» я выберу «после» исключительно из-за тебя. Так что прекращай топиться. Прекращай думать, что стыдно попросить что-то… Я же человек, в конце концов. Я помню, что значит им быть. И если ты думаешь, что печься о девчонке обременительно… Что ж, ты полная дура, Робин.       Она опускает вниз ресницы. Её маленькие пёрышки светлеют, высыхая, пушатся от воды. Такие лёгкие и нежные.       Бутхилл касается их носом.       Обожать носителей нимба как будто естественно. Робин на самом деле так не считает. Обожание в общей массе безликое — но только единичный случай расскажет больше. На это обожание её вновь трепещущее сердце стремится ответить своим.       У него мягкие горькие губы, и лёгкий шок от неожиданного касания к ним он быстро разжигает до восклицания и тушит до успокаивающего чувства взаимности.       Она нежная и податливая, и в голове от неё словно лопаются те самые пузырьки, на порцию которых вообще-то нужно скопить целое состояние. — Так что? Чего тебе не хватает?       Она смущённо краснеет, понимая, что наедине с ним мысли о Семье в голову даже не приходят. — Пожалуйста, — шепчет она, — если получится, купите мне летающее мороженое. И ещё пену для ванн. С малиной. — И всё? — Ещё куриные крылышки, — признаётся она, — с сырным соусом.       Он вздыхает, уже прикидывая, где по дороге достать мороженое. С куриными крылышками на любой заправке никаких проблем.       Ну и дела.       Девчонки странные порой. Они часто притворяются закрытой дверью, хотя замка на них никакого не висит.