Болеутоляющее

В этот раз были лезвия. Метод, конечно, не самый действенный, зато тело остается в относительном порядке, цела голова, не слишком изуродовано лицо… Дазай искренне считал это сильной своей стороной: в отличии от любых других частей тела, на лице оставалось минимум увечий, что явно играло ему на руку при стандартных японских похоронах. Хотя вскрывать вены, раз за разом проводить лезвием по коже, вспарывая старые борозды шрамов, было далеко не самым приятным делом в его жизни. Осаму живёт на энергии чистой боли, просыпается и засыпает с мыслью о том, сколько ещё сможет продержаться, сколько нужно продержаться, но каждый раз сталкиваясь с болью физической, невольно тушуется, отступает, не может выдержать — и довести дело до конца. Так что в этот раз Дазай решает попробовать совместить два способа, и к порезам добавляются таблетки, они притупляют всю его чувствительность, но оставляют, до поры до времени в сознании — хоть и относительном. Он не помнит, каким образом оказывается снаружи. Не понимает, где он, в каком районе — когда всё внутри рвётся от боли, в мыслях — хаос, а всё существо противится скорой смерти от потери крови, вопросы о том «как» и «где» не имеют особого значения. Кажется, он не может поднять руку. Кажется, он в каких-то мигрантских кварталах, идёт насквозь, идёт внутрь, идёт вперёд, шатаясь и не в состоянии идентифицировать пространство, когда все вокруг прячутся от проливного дождя под крышами ближайших домов. Дазай не задаёт себе вопросов, не понимает, куда, не понимает, зачем и почему снова и снова совершает над собой усилие, делает новые шаги вперёд. Просто чувствует, что надо. Чувствует, что должен. Сознание ненадолго возвращает фокусировку когда Дазай обнаруживает себя в каком-то подземном тоннеле у невзрачной ржавой двери с кодовым замком. Дазай долго-долго смотрит перед собой, пытается включится, пытается проанализировать и понять, какой нужно ввести код, даже поднимает наименее изрезанную руку… Когда дверь перед ним открывается сама собой. — Какого чёрта? — прохладно интересуется Фёдор. Дазай поднимает голову, концентрирует на нём взгляд, хочет найти что-то помимо привычной холодной вежливости, хочет что-то понять, но видит перед собой лишь расплывчатые блёклые пятна — как перед потерей сознания. И совсем не может ответить ему на поставленный вопрос. Достоевский, впрочем, не особо в ответе и нуждается: вытягивает вперёд ладонь, смыкает пальцы на вороте его плаща и рывком втаскивает внутрь, закрывая дверь второй рукой. Дверь самого скрываемого убежища, на минуточку. Дазай валится на него полубессознательным телом, позволяет векам устало опуститься, позволяет гаснуть сознанию, чувствуя, как всё тело заливает приятное, спокойное тепло. Улыбается. Ведь… Он и сам не имеет никакого представления о том, как именно попал к нему, каким образом его больной, воспалённый мозг смог вычислить логово Фёдора, найти неизменные прозрачные нити в реальности, указывающие на его присутствие в Йокогаме, как получилось обойти охрану, преступить через все ступени его защиты, через собственную боль, через собственную смерть. Дазай хорошо знает только одно: в этом сером, пустом городе без единого живого человека, он, и сам находясь между жизнью и смертью, рвался к нему, словно раненый влюблённый зверь. Даже когда не было сил, даже когда не осталось никаких знаков того, что он, Фёдор, всё ещё существовал здесь. Потому что… Если ему и хотелось чего-то перед смертью, если и оставалось хоть какое-то желание, то только одно — увидеть его напоследок. Хотя бы один разок. Мысли плещутся и разбиваются чёрными волнами о стены сознания, Осаму чувствует, как ледяная рука Фёдора удерживает его руку на своём плече, отводя всё дальше и дальше в пространство, которого он уже совсем не различает. Сознание наконец отключается.

***

Дазай приходит в себя ближе к ночи, хотя даже приблизительно сказать не может, в котором часу: в месте, куда его принёс Достоевский, нет окон или дверей — никаких намёков на время суток кроме внутренних часов, только отдалённо слышно, как плещется вода. Хм. Подземная река? Не важно. Сознание всё ещё спутано, но думается явно лучше: кажется, действие таблеток сошло на нет, по крайней мере способность к анализу возвращается достаточно для того, чтобы ощутить чьё-то присутствие в темноте совсем рядом. Дазай набирается сил и поворачивает голову. Достоевский обнаруживается на соседней подушке, лежит, отвернувшись спиной, и Осаму на секунду становится страшно оттого, как тихо он лежит, и на секунду кажется, что Фёдор не дышит вовсе. Впрочем, только на миг. — Ты очнулся, — Фёдор медленно поворачивается к нему. Даже в полутьме Дазай различает внимательный блеск глаз и десяток неозвученных вопросов. — Извини, — криво улыбается он, и пересохшие губы отзываются болью. — Думал, преподнести тебе в подарок мою смерть… Не срослось. — Да ничего, — в тон ему откликается Достоевский. — Так я могу сделать всё сам. Даже к лучшему. Дазай не находится с ответом — да так и затихает, чувствуя, как сознание снова проваливается в приятную тьму. Вовсе не как прежде, не холодную и жуткую, совсем иную. Безопасную. Под боком у его злейшего врага — ну не смешно ли? Фёдор тоже не стремится продолжать разговоры: ложится назад, как-то по-домашнему подкладывая руку под щёку, да так и замирает, не сводя с него чёрного в темноте взгляда. Дазай знает, что у него много вопросов. Знает, что ситуация нелепая донельзя, чёрт, они ведь не были друзьями ни разу — но он зачем-то нашёл его логово, зачем-то нарушил его покой, зачем-то подумал о нём буквально умирая, и теперь вот лежал в его кровати, и руки болели не так уж сильно, перевязанные плотно и надёжно — Дазаю даже становится жаль, что он не был в сознании, когда Фёдор делал это. В общем, всё это было совсем не просто. И он искренне хотел бы ответить Фёдору, хотел бы хотя бы в благодарность за помощь, только ответов у него не было даже для себя. Это в какой-то мере освобождало. Потому что если ситуация нелепа изначально, потому что если в происходящем не было никакой логики, если его не могли ни понять, ни просчитать они с Фёдором… Не было ничего зазорного в том, чтобы податься чуть ближе к нему, так? Не было ничего странного и в том, что Достоевский подгрёб его ближе, обнимая поперёк талии, укладывая голову приятной тяжестью на плечо. И не нужно было ничего объяснять. Никому из них. В этот раз он не просто отключается. Он засыпает. И Фёдор Достоевский, самый опасный эспер в мире, засыпает с ним рядом под мерный отдалённый плеск воды. Дазай чувствует себя уставшим и разбитым, совсем слабым и больным, но при этом — отогретым. Давно забытое, детское чувство. Дазай хочет сказать слишком много всего, но ничего из этого не имеет особого смысла, когда рука Фёдора на нём, и сердце Фёдора отдаёт эхом куда-то ему в рёбра. Дазай почти не чувствует боли — ни от жизни, ни от порезов, но даже не пытается спрашивать, чем таким накачал его Достоевский, чтобы сделать происходящее хоть немного более сносным. Не сейчас. Вовсе не важно. Где-то уже на границе реальности, Дазай хочет попросить, и, кажется даже просит… — Останься со мной?.. — Конечно, — шелестит напоследок голос Фёдора.