В голове воет свобода

      — Ну и что мы здесь делаем? — тянет Руслан совершенно устало и раздражённо.       — Музеи полезны для сохранения памяти, они способствуют так называемому чувству ностальгии.       — Ты что это в словаре вычитал? — фыркает Енисейский.       — Да. — Сомневаться в его словах не приходится.       Енисейский смотрит на картину в дальней стороне. Смотрит так, будто может вспомнить события, связанные с ней. Руслан сжимает зубы, закрывая глаза. У него этот зал вызывает нервозность и отвращение. Это место он никогда бы не посетил, если бы не мальчишка, увязавшийся за ним.       — Я здесь раньше часто ходил. Хотел обойти весь Эрмитаж когда-нибудь.       — Ну и что? — Руслан выгнул бровь, всем видом показывая, что презирает это место и не считает его каким-то особенным.       Они стояли в очереди в Эрмитаж двадцать семь минут. Блять.       — Не удалось. Даже тот, кто знает эти стены вдоль и поперёк, не рассказал про все места.       — Так тебе Петербург и рассказал все тайны, кто знает, вдруг ты в другую страну перейдёшь! Амбиции, начальник, всех пугают.       — Он не боится предательства, Руслан, — спокойно говорит Коля. Это спокойствие ломает Руслану кости, встаёт поперёк горла самой противной рыбьей костью. Он звереет, но не может даже объяснить себе: почему, какого черта.       — Все боятся предательства, — утвердительно кивает головой и, Господи Боже, случайно смотрит на стены, увешанные портретами героев своей страны.       Коля спокойно пожимает плечами, вглядываясь в имена солдат. Он знает лишь обрывки фактов из рассказов Александра Петровича, который любезно делился с ним историей. Несмотря на это, Петербург очень хорошо умел рассказывать и, наверняка, позови его сейчас сюда, можно было бы узнать очень много интересного. Только вот вместо, наконец, полного сил и жизнерадостности Петербурга, Коля пригласил сюда Руслана.       Что мог знать Енисейский о событиях, которые происходили на другой части страны? Какое дело до происходящего городку из глубины леса?       Отчего-то Сибиряков настойчиво игнорировал логические вопросы, возникающие в сознании. Когда Руслан оказывался рядом, логика мгновенно сдавала полномочия, бросаясь подальше от бедствия.       — Нет, не все.       Руслан ядовито улыбнулся. Коля даже мог бы представить, как с его зубов капает яд.       — Ясное дело, что вы с Матвеем не боитесь. Но поверь мне, когда-то все сталкиваются с ним.       — Я знаю, что могу столкнуться. Но я говорил не о невозможности, а о том, что у кого-то нет страха перед этим.       — Они просто пока еще не осознают этого.       — Тебя кто-то предавал, Руслан? — Коля спрашивает спокойно, почти безразлично, копируя манеру Михаила Юрьевича из его детства. Больше всего маленький Новосибирск боялся соврать, когда на него смотрят таким спокойным взглядом, будто правда уже известна.       Руслан бледнеет. Коле можно было бы давно понять ответ, но он в нетерпении сжимает руки в кулаки, пряча их в верхней одежде.       — С чего ты так решил? — голос ядовитый, нервный, даже кажется, что сейчас последуют проклятья.       Но Руслан молчит, смотрит по сторонам и не знает, что ответить. Потому что кругом они — те, кто когда-то совершили то, что он боялся даже представить, хотя страшно хотел. Его желание защищать Родину когда-то тоже было сильным, рвалось наружу, только страх, который зародили в нем люди, ломал всякую решимость.       Маленький Руслан только и мог, что жаться к печи и надеяться, что в его глубины никто никогда не дойдёт. Ему приходилось читать молитвы за Москву и просить Бога, чтобы французы никогда не дошли до него.       — Просто предположил, — пожимает плечами Сибиряков. Но внутри всё колыхает, ему так хочется узнать, так хочется прикоснуться к прошлому Руслана, которого нет ни в одной книге, ни в одной памяти.       И всё, что может из себя выдавить Енисейский:       — Это было так незначительно, что я даже не вспомню.       Хотя ведь помнит. Помнит, хранит в глубине сердца, потому что вся его жизнь от этого зависит.       — Петербург тоже помнит, — зачем-то добавляет. Коля ведь и так кивнёт, хотя в глазах несогласие, в глазах любопытство. — И не забудет.       Они выходят из Эрмитажа, даже не пройдя дальше. Коле не суждено однажды обойти здание целиком. Он обречён всегда быть близким к этому, но никогда не закончить дело полностью. Его любопытство от этого только растёт, течет слюной голодного зверя, гонимого вперед запахом еды.       Они медленно идут в полном молчании, ветер морозит уши, Коле хочется очень по-детски прикрыть их ладошками. Он уже давно взрослый и перспективный город, в который вложено невероятное количество усилий и средств, но иногда так хочется просто прикрыть уши от холода.       Руслан идёт рядом мрачный. Иногда он встречается взглядами с прохожими, пугает их своей холодностью. Вряд ли им когда-нибудь предстоит понять, с кем именно они встречаются лицом к лицу. Только Коля может в полной мере осознать, что эти зеленые глаза — это лес, огромная тайга, полная загадок и тайн. В ней всегда найдется место путнику, который ищет смерти.       Коле звонят. Снова работа. Руслан недовольно закатывает глаза. Они и так работают, сколько можно ещё?       — Больницы? Да, хорошо, разберусь.       — Наконец построишь достойную психиатрию для Матвея? — язвит Руслан.       Сибиряков бросает взгляд на Енисейского, а затем также быстро отводит глаза. Это всего секунда, но в ней Руслан видит всё: сильное любопытство, жажда знаний помешанного, совершенно безумного учёного.       Коля странный. Он воспитан понятным и простым Матвеем, мотивы и действия которого Руслану ясны как день. И казалось бы, что Сибиряков должен был вырасти таким же. В нём не должно было быть чего-то особенного: такой же офисный работник, как и все остальные.       Но почему каждый раз, когда Руслан смотрит на него, он видит и чувствует, как Коля наблюдает за ним, как тщательно изучает, словно Руслан это химическая реакция.       — Да, я помню. Я сделаю отчёт и разберусь с проблемой. Форум? Да, ясно.       Из бессвязных слов Новосибирска мало что понятно. Да и вникать не хочется, вместо этого Руслан позволяет себе посмотреть по сторонам. По правую руку у него Нева и на том берегу стоит Петропавловская крепость. По левую — продолжаются здания, в которых жили неприлично богатые люди.       Руслан не смотрит слишком долго, не смотрит он и на проходящих мимо. Смотрит выше, чем взгляды большинства. Енисейский не любит видеть чужие глаза, они его пугают.       Сибиряков завершает звонок, а затем следует ещё один. Но его Коля, к удивлению Руслана, сбрасывает. Краем глаза Енисейский замечает «Матвей. Личный номер». Подробен до ужаса. Даже указал, личный это или рабочий номер телефона.       — Матвей тебя больше не интересует? Не будешь брать пример с него? — закатывает глаза, будто ему совсем не любопытно. Руслан хмурится, злится на себя самого за желание узнать, почему преданный ученик так просто скидывает звонок.       А потом вдруг всё внутри замирает.       «Ясное дело, что вы с Матвеем не боитесь. Но поверь мне, когда-то все сталкиваются с ним».       «Тебя кто-то предавал, Руслан?»       Неужели и Матвей столкнулся с этим? Руслан помнит холодные годы начала двадцатого века, когда Тумов зверел от выходок Максима. Но помнил Руслан и беспомощное состояние, слабость перед Омском. Наверняка, Матвей строил теперь свою жизнь так, чтобы никогда больше не оказаться на том месте. Но почему тогда Коля так просто игнорирует его? Почему ведёт себя так, будто Матвей для него сейчас не более, чем жужжащий комар?       — В рабочее время надлежит звонить с рабочего телефона. Личные дела можно обсудить и вечером, — как-то слишком спокойно и просто говорит Сибиряков. Руслан не сдерживается и поворачивает голову в его сторону. Смотрит любопытно, изучающе, пытается найти хоть что-то.       Они здесь, в Петербурге, сейчас вдвоём. Нет никого, кто был бы препятствием им: ни Матвея, ни Максима, ни Дугара. Даже приставучий Московский или тех, кто трезвонит Сибирякову, оказываются также быстро проигнорированы.       Безумный учёный остался наедине с объектом своего исследования. Дальше пути нет.       — А как же сыновья почтительность? — интересуется едко, Матвей бы поморщился. Но Коля только удивляется, больше ничего в его выражении лица не читается.       — Сыновья почтительность?       — Неужто не знаешь, что это такое?       — Знаю.       — Тогда зачем ведёшь себя как глупый?       Руслан закатывает глаза и снова отворачивается. Сегодня он и так слишком много внимания уделял всякой чепухе: выражению лица Сибирякова, анализу его слов и, конечно, проклятому залу памяти 1812 года. Напомнил себе о том, каким жалким может быть.       — Матвей не мой отец. Я удивился, потому что он мне не родитель.       — Точно, ты же любишь придираться к фактам, — хохотнул Енисейский. — Тогда, создатель. Уважение к создателю.       — Создатель тоже не подходит.              Руслан недовольно закатывает глаза, в сотый раз жалея, что вообще согласился на всю эту авантюру. Изначально не стоило покидать пределы Красноярска, пусть и очень хотелось увидеть Дугара. Стоило предположить, что его здесь может не оказаться, поэтому наверняка Руслану бы пришлось возиться снова с кем-нибудь из других городов.       — Хватит. Ты меня понял. Не раздражай, начальник, и так тошнит от твоих заумных речей. Лучше бы хоть раз что-то нормальное сказал. Или сделал, а не вёл себя как чёртов робот. Раньше, стоило сказать Сибирякову что-то неприятное, его брови тут же изгибались. Наверное, только у него на лице отражались такие эмоции, Руслан ни у кого больше не видел такого выражения. Он предполагал, что после длительного пребывания под опекой Матвея, Коля станет его копией, но тот всё больше и больше с каждым годом отличался. Это проявлялось не только в выражении эмоций, словах и действиях. Порой, Сибиряков отходил от заявленного производителем и начинал раздражать даже Тумова.       Был бы Руслан на месте Матвея, то тоже бесился бы при виде своего непутёвого ученика. Но ему остаётся только принять его как отдельную личность, настоящую столицу, самостоятельную и независимую от манипуляций и мнения.              — Робот?              Всё же был только один нюанс — все действия Коли Сибирякова наталкивали на мысль, что он робот. Пусть независимый от Матвея, но всё равно действующий по конституции, правилам морали и прочей чепухе.              — Нормальный бы уже давно понял, что я имею в виду, а тебе нужно сто раз уточнить смысл слов, намекнуть, что я неверно использовал те или иные слова, — Руслан хмыкнул, а затем оскалился. — Как же раздражает!              Новосибирск выглядел удивлённо, Руслан внутренне испытал чувство удовольствия, что ввёл эту запрограммированную машину в состояние аффекта. Если бы в словаре не было слова «робот», то Колю вполне можно было бы сравнить с собакой. Он бы также тупо смотрел на хозяина, не понимая, что сделал не так. Пусть Руслан и любил собак даже больше людей и городов, иногда Сибиряков действительно был похож на грустную собаку, когда сталкивался с критикой в свой адрес. Должно быть, тяжело сталкиваться с недовольством кого-то, когда ты буквально живёшь по всем правилам и так, как того хотят остальные.              Приоткрытый рот и удивление в глазах, смешанное с непониманием, — всё это сейчас отражало эмоции Коли. Он даже не поморщился от ветра, который неожиданно подул с Невы. Проходящие мимо люди тут же скрылись за поворотом, прячась от холода. А Коля стоял и думал, не обращая внимание на замёрзшие руки.              — Куда ты там хотел идти? Пойдём, иначе я сейчас уйду, — Руслан сжал плечи, спрятал руки в карманы и хотел было развернуться, чтобы уйти.              Честно говоря, уходить ему совсем не хотелось. В номере ему будет скучно, а в голову совсем не приходили идеи для убивания времени. Думать о Дугаре ему не хотелось, с каждым разом эти мысли всё сильнее привносили в его жизнь больше несчастья. Раньше Руслан и помыслить бы не смог, что друг будет вызывать у него столько печали и стыда. Ему казалось, что эта дружба — единственная стена, которая существует между ним и вечной мерзлотой, убивающей и замораживающей всё живое. Да и просто сидеть одному было как-то одиноко. Даже пачки сигарет не хватит, чтобы успокоить его. Так и прокурит её, а никакого успокоения не получит. В последнее время он уж слишком часто сталкивался с такой апатией, которая приходила из ниоткуда. Дома было тихо, а на улице гудели машины и слышались людские голоса. И здесь, в Петербурге, наверняка будет также.              Раньше Руслан душил эту мрачную тишину тем, что отправлялся в людные места. Он развлекался в клубах со всякими отбросами, смешивал себя с грязью, хотя так сильно презирал все те помои, что встречались ему на пути. Сейчас даже показываться там не хотелось, потому что чаще всего с этих клубов его забирал именно Дугар, когда Енисейский звонил ему, в шутливой манере сообщая о чём-то старом, об их общих воспоминаниях. На самом деле это был жест отчаяния, который прослеживался во всех мелочах: то, как Руслан намекал, что если его не заберут отсюда, то он точно сдохнет от чего-нибудь, будь то кирпич, свалившийся на голову, или мотоцикл, тормоза которого магическим образом окажутся дерьмовыми.              Сейчас Енисейский не пойдёт по этому пути поиска спасения, потому что после головокружительного вечеринки в клубе его никто не успокоит, никто не утешит.              Поэтому он всё же идёт за Сибиряковым, когда тот спустя несколько минут раздумий, кивает и шагает в неизвестном направлении.              — И куда мы идём? — спрашивает Енисейский, не оглядываясь по сторонам и просто следуя за Новосибирском. Он хмурится от ветра, который бьёт по лицу, но идёт за Колей.              — В одно место, которое напоминает о детстве.              Руслан замирает всего на секунду, а потом удивлённо переспрашивает.              — О детстве?              Это слово чаще всего является чем-то болезненным для городов, они больше всего страшатся не войн или нынешних распрей, которое могут привести к подвешеному состоянию. Большинство из них замирает, когда слышит это такое тёплое и нежное для кого-то слово. Города всегда готовы выйти в открытую конфронтацию в современном мире, у них почти нет страхов, но стоит только вспомнить те юные годы, когда при них ещё не было той самой закалённой стали, которая защищала от врагов, многие молча прячут взгляд. Даже многим старикам становится тяжело вспоминать время, когда они были чисты и непорочны, не познали ещё множество грехов, которые прячутся на каждой улице, в каждом переулке, в каждой квартире. Что уж говорить о городах, чья личность настолько изменилась и даже испортилась с течением времени.              Лондону было бы стыдно вспоминать унизительное положение маленького и ещё совсем неопытного Лондиниума и то, как славно горел едва созданный город. Вряд ли Мадрид захочет вспоминать войны, выпавшие на ранние годы, между леонцами и кастильцами. Мало кому захочется вспоминать, насколько жалкими и беспомощными они были в то время, когда опыт сражений и ведения политических дел ещё не сформировался.              Вот и Руслан не любил вспоминать своё слабое состояние, поэтому неожиданное желание Сибирякова показать место, связанное с детством, вызвало у него такую реакцию.              — Просто после Эрмитажа всегда хочется идти в это место, признаваться, что обойти его так и не получилось.               Руслан ничего не ответил, но его молчание почему-то показалось Коле намного красноречивее того, если бы сейчас на него посыпались многочисленные шуточки и язвительные замечания.              Между ними всё ещё не было того доверия или приятельских отношений, чтобы они могли идти и что-то обсуждать. Руслан молча разглядывал улицы, давя внутреннее восхищение этим великолепием, которым был наполнен Санкт-Петербург. Коля тоже безмолвно шёл, изредка отвлекаясь на звук уведомлений. Если быть чуть более внимательным, то можно заметить, что в обычное время Коля ходит быстро, даже, можно сказать, бежит, Матвей редко когда поспевает за ним. Но сейчас он идёт в ногу с Русланом, замедляясь. На это Енисейский махнул рукой, посчитав, что это только его больная фантазия, а вот что показалось ему более правдивым — количество работы, которая должна была пройти через Николая Сибирякова. Ему даже пришлось ответить на звонок Владивостока, который спрашивал что-то о сроке сдачи отчётов в этом месяце.              Коля работал действительно много, он за такой короткий промежуток времени, который они провели вместе, уже ответил на столько сообщений и звонков, что его вполне можно было бы спутать со столицей. Хмыкнув, Руслан отвернулся, перестав разглядывать своего спутника. Оказалось, что Матвей вырастил по-настоящему хорошую столицу. Более достойную, чем мог бы быть Красноярск.              Они пришли к роскошному району, здесь не было так много туристов и машин. Казалось, что это какой-то тихий и укромный уголок только для местных жителей, для старожил города, которым так хочется укрыться от современного Петербурга. Они теряются в этих местах, вспоминая давние годы, а, может, и людей, посвятивших в тайну этого места. Коля ориентировался здесь очень хорошо, он будто знал наизусь каждый уголок. Руслан наблюдал за ним украдкой, стараясь самому не слишком увлекаться и при этом оставаться незамеченным.              Дверь была совсем новая, код, очевидно, никто из них не знал. Сибиряков растерянно смотрел на то, как дверь остаётся неподвижной. Руслан цокает языком и отталкивает его, быстро что-то вводит и дверь открывается.              — Но откуда ты…              — Откуда я знаю код от этой двери? — Енисейский не скрывает своего удовольствия. Ему приятно удивлять такого знатока, как Сибирякова. — В девяностые и двухтысячные и не такие двери взламывали.              Коля хмурится, Руслан находит это очень забавным. Его настроение сегодня, несмотря на поход в Эрмитаж и тяжелые воспоминания о собственном детстве, очень хорошее, даже можно сказать умиротворённое. Раз его радует даже очевидное удивление начальника, то всё даже лучше, чем могло бы быть, будь здесь Дугар.              От непрошенных мыслей о друге, Руслан немного мрачнеет, но всё равно открывает Коле свой секрет.              — Эти кнопки, которые нужно нажать, немного светлее, чем остальные.              Коля машинально кивает, придерживая дверь для Руслана. Этот механический и абсолютно неосознанный жест отзывается тёплым дуновением ветра в груди Руслана.              Коля шёл по лестнице очень медленно, словно придерживаясь какого-то правила. Своими медлительными шагами он вынуждал и Руслана не спешить, напомнив о том, как тоскливо иной раз бывает подниматься на девятый этаж своего дома. Его лестничная клетка точно не выглядит так ухоженно и роскошно, словно здесь каждые выходные проходит сама столица. Даже цветы на подоконнике говорят о том, что здесь живут очень хозяйственные и культурные люди, которые не потерпят ни визуального шума в виде какой-либо грязи, ни чего-то другого, к чему привык Руслан.              Сибиряков подходит к 12 квартире, которая будто в отместку напоминает Руслану о сегодняшнем посещении зала 1812 года. Он впервые на глазах Енисейского выглядит так неуверенно и смущённо, будто действительно возвращается в то время, когда был ребёнком.              Руслан видел его, когда он был совсем юным. Тот мальчик пугал его, даже больше, чем сейчас. В глазах у него была жуткая вера в страну, в правительство, в мораль. Он был словно робот, даже хуже чем сейчас. В то время Матвей Тумов очень им гордился, всегда старался запихнуть его под нос Москве, будто Коля был данью.              Иногда Руслану было его жаль. Хотелось спрятать мальчонку, укрыть от цепких рук Матвея. Но ничего из этого он, конечно, не сделал, потому что стоило появиться на горизонте Дугару, как весь фокус внимания тут же переходил на него.              Коля, будто не заметив звонок у двери, постучал. Руслан удивлённо приподнял бровь.              Открылась дверь и их окутало запахом настоящего уюта и чистоты. На улице было холодно и ветрено, а здесь было так тепло, что Руслан невольно открыл рот от удивления.              — Миша?... Ой, здравствуй, Николай. И… Руслан Андреевич.              — Александр Петрович, добрый вечер, простите за беспокойство.              Казалось, шестьдесят шесть процентов из ста присутствующих здесь растеряны, один лишь Коля выглядит собрано. Руслан уж точно не ожидал, что они придут в логово Петербурга, и если бы знал, то давно бы развернулся и ушёл. Он верил в разумность Коли, пусть тот и казался глуповатым порой. Но это…              Александр Петрович выглядел очень по-домашнему. Даже его причёска была несколько растрепанной, что уж говорить о его выражении лица, которое никак не могло прийти в норму. Он всё выгибал и выгибал брови, стараясь справиться с удивлением.              — Вы сказали, что в это время я могу зайти к вам за той книгой, про которую вы мне рассказывали.              — Да-да, припоминаю. — Руслан был уверен, что Петербург ничего не припоминает. — Проходите-проходите, я сейчас найду её и чай вскипячу.              — Не стоит, Александр Петрович. — Хотя Енисейский был уверен, что это Сибиряков сказал из вежливости, всё же не удалось избавиться от ощущения, что Коля в самом деле очень хотел зайти в эту квартиру.              — Ну что ты, что ты! Я всегда рад гостям. Тем более раз я сам пригласил тебя, то разве будут какие-то неудобства.              Несмотря на то, что большинство из этих слов были просто частью этикета, которым обладала культурная столица, голос Романова звучал очень тепло. Руслан не мог вспоминать, чтобы Петербург отличался какими-то особыми взаимоотношениями с кем-то, кроме Москвы. Пусть он и делал вид, что воротит от Московского нос, по мнению Руслана, всё тут было ясно. Но с Колей ни у кого не было ничего, кроме деловых отношений, так почему же Петербург так ласково говорит с ним?              — Проходите-проходите, — снова принялся настаивать Романов.              Коля с, — Руслан нахмурился, не веря своим глазам, — сожалением покачал головой.              — Нет, спасибо. Мы с Русланом Андреевичем зашли сюда, потому что нам было по пути, мы совсем не рассчитывали на то, чтобы надолго приносить столько неудобств.              — Ну, что ты, Коля! Кхм… Николай Александрович, хорошо я сейчас принесу ту книгу.              — Благодарю.              Петербург уходит вглубь квартиры, оставляя их наедине. Руслан задумчиво молчит, а Коля с очень трогательным и нежным выражением оглядывает ту часть дома Романова, которую можно видеть с порога. Енисейский чуть не поддаётся странному порыву и не подталкивает его, чтобы они застряли здесь ещё минимум на императорский чайный вечер. Но вовремя пресекает себя, убеждая, что это не его дело и он не Матвей, чтобы раздавать рекомендации и советы.              Коля слишком уж любопытно осматривает квартиру, кажется, что он пробегает своим цепким взглядом по каждой детали, замечая даже самую мелкую вещь. Руслан задумывается о том, как выглядит собственная квартира Новосибирска? Есть ли там столько бесполезных вещей, как, например, фарфоровая статуэтка балерины? Если его дом похож на этот, то, должно быть, Руслану там бы очень понравилось. Он любит, когда в квартире много всякого барахла, которое копится со временем проживания. Лишь спустя какое-то время начинаешь по настоящему ценить эти вещи, вспоминаешь, что ту шишку для тебя специально привёз Дугар, а точно такую же статуэтку балерины когда-то из Ленинграда привёз маленький пионер, подающий надежды когда-то стать столицей целой Сибири.              — Вот та книга, о которой ты спрашивал. За те годы, что я наладил общение с европейскими городами, о ней несколько раз спрашивали, но так как она принадлежит и тебе, я не стал распоряжаться ей самостоятельно. Да и было бы странно, если бы я продал им её, а там нашли твои заметки.              — Прошу прощения. Я не думал, что она настолько важна.              Александр тепло улыбнулся.              — Ты уже извинялся. Около сотни раз.              — Мне действительно жаль, что тогда я испортил её. Сейчас бы вышло продать её за очень хорошие деньги.              Петербург фыркнул.              — Я не нуждаюсь в деньгах. Лучше быть в окружении таких произведений искусства, — он с восхищением посмотрел на книгу, которая теперь покоилась в руках Коли, — чем в богатстве. Ум всегда побеждает всё остальное, ну и ещё, конечно, чувство прекрасного!              — За деньги можно купить всё, — сказал Руслан. Он прервал их разговор, смысл которого понимали только Александр и Коля, и теперь оба смотрели на него: Петербург с приподнятой бровью, чуть высокомерно, а Новосибирск — любопытно, изучающе.              — Не всё.              — Что бы вы хотели видеть на рынке, чего там сейчас нет? — Руслан скрестил руки на груди, и в точности повторил выражение лица Петербурга. Тот немного опешил, но жизнь в светском кругу научила его реагировать на провокации достойно.              — Честь и совесть, например. Об этой теме можно рассуждать очень долго, молодой человек. Мы с Вильгельмом Твангсте сошлись в словесной перепалке на одну из таких тем, так что прошу быть осторожным.              — Эти вещи не стоят и ломаного гроша, — фыркнул Руслан. Он не боялся показаться глупым рядом с таким образованным и начитанным Петербургом, ему не было дело до того, что он выглядит беззубым крестьянином рядом с членом императорской семьи. Всё-таки сейчас все равны, так что лепетать перед столицами было бы нелепо. Раньше Енисейский бы устыдился своего поведения, сейчас достаточно закурить дешёвую сигарету после такого мерзкого диалога, чтобы забыть стыд.              — Вы не правы, но каждый философ оценивает ценность тех или иных вещей по-своему. К слову, даже пропащие люди пробиваются к истине, например Сатин из пьесы «На дне», — с энтузиазмом отвечает Романов. — Сатин заявляет: «Человек — звучит гордо!»              Руслан не понял, к чему Александр так распылился на все эти упоминаний и цитирования. У него вся эта интеллектуальность по ценности стоит не выше чести и совести.              — Александр Петрович, — мягко привлёк к себе внимание Коля, хотя и дальше с большим удовольствием и любопытством продолжил наблюдать за небольшой перепалкой Петербурга и Красноярска.              — Подожди! Нужно сказать, что даже такие мысли пьяного философа вызывают надежду, что в скором времени человечество прозреет и станет серьёзнее относиться к таким высокоморальным качествам, как честь и совесть. За деньги, разумеется, такую роскошь не купишь, но на то и есть слово «богатый» в переносном значении!              Ещё бы немного и Александр Петрович точно бы вознёсся от своих речей, Руслан лишь скорчил кислое выражение и зевнул. Даже если бы это и разозлило или расстроило Романова, то вида он не показал.              — Александр Петрович, вы придёте завтра на собрание?              — Ах, да! Я совсем забыл о том, что в этом месяце не потребуется ехать в Москву ради собрания столиц. Разумеется, я буду, Николай!              Коля кивнул, всё также механически, но Романов, кажется, этого не заметил. В ответ он ещё раз с большой теплотой посмотрел на Колю, потом на Руслана — с немым вопросом и некоторым непониманием.              — Тогда, мы пойдём.              — Заходи ещё, я буду рад в другой раз напоить тебя чаем. Без сахара, как ты любишь. Ну или как тебя надоумил Московский или кто ещё.              Коля кивнул, но всё равно не поленился и напомнил:              — Сахар вредит зубной полости, Александр Петрович.              Романов фыркнул.              — Не придавай столько значения такой мелочи, как сахар.              — И всё же не стоит перебарщивать со сладким. — Возможно, Руслану только показалось, но в его словах так отчётливо проскальзывал Матвей. Коля будто говорил его словами.              — Я не перебарщиваю, — наконец, Александр не выдержал и в своей привычной манере закатил глаза.              — У вас на столе пустая упаковка шоколада, — вежливо уточнил Сибиряков, Руслан даже не удержался и хмыкнул.              — Она не моя, — тут же отозвался Петербург. Конечно, он врал.              Руслан заметил, что Новосибирск собирался сказать и даже доказать всеми возможными способами свою правоту, а Романов бы ни за что не признался, что слопал всю коробку конфет один. Поэтому пришлось ему действовать.              — Как скажете, Александр Петрович. Мой начальник очень волнуется за ваше здоровье, спать спокойно не может!              И потянул Колю за собой вниз по лестнице. Тот на лишь на миг засопротивлялся, но потом послушно последовал за Русланом.              — До свидания!              Романов ничего и не успел ответить, хотя, Руслан уверен, он бы рассыпался на трогательную речь о том, как глубоко болит его сердце за Колю Сибирякова в ответ на его заботу. Енисейский закатил глаза, уж очень смешна была эта интеллектуальная и вежливая личность их культурной столицы.              — Ну наконец-то! Сколько ещё можно было слушать Его Императорское Величество.              — Он вообще любит, когда кто-то напоминает ему об этом, — заметил Коля. Руслан развернулся, чтобы сказать ему пару ласковых, но тут заметил, что держит Сибирякова за руку. Тут же отпустил и сделал шаг назад, за спиной закрылась дверь подъезда.              — Странно! — фыркнул он, скрещивая руки на груди и прогоняя это ощущение теплоты в ладонях. — А ведёт себя так, будто ты пришёл бить челобитную.              — Совсем нет, я пришёл за книгой, о которой мы общались на прошлой встрече, пока ждали Москву.              — Вот и корень всех бед. Московский, конечно, — закатил глаза Енисейский.              Коля сделал вид, будто не услышал не прямое высмеивание столицы. Он просто перевёл взгляд к старой, очень старой книге.              — Ну и что за барахло такое? — Руслан раздражённо зажёг сигарету, затянулся и посмотрел на то, насколько ярким и даже молодым от восхищения стало лицо Сибирякова. Он даже не заметил, что Енисейский снова курит в его присутствии.              — В мире таких всего несколько штук, остальные в музеях, а эта хранилась у Александра Петровича. Из-за меня.              — Из-за тебя? Было время, когда мой начальник умел хулиганить и портить книжки? Не верю, — наигранные удивление и восхищение у Руслана выходили крайне унижающими. У него был отменный навык заставить человека почувствовать себя ничтожеством, но сейчас Сибирякову не было до этого дела.              — Я по глупости в детстве испортил эту книгу. Матвей приучил меня делать заметки на страницах, а потом я насмотрелся на то, как Москва вычёркивает целые страницы из газет и книг. В общем, и здесь я решил действовать также. Александр Петрович в то время очень расстроился, конечно, но…              Глядя на то, как спокойно и умиротворённо выглядел Коля, пока говорил всё это, Руслан даже забывал делать затяжки. Он просто смотрел на человека, обычно сообщающего сухие факты, и не мог поверить, что сейчас тот позволяет себе вплести в свои слова эмоции и потаённые чувства.              Знал ли об этой книге Матвей? Может, Максим?              Что если о ней знает из посторонних теперь только Руслан? Что нужно делать, когда кто-то доверяет тебе такую информацию о себе? Невольно Енисейский занервничал, сделал судорожную затяжку и сжал сигарету холодными пальцами.              — Он тогда был не таким, как сейчас. Тогда был намного тише и покорнее, а потом случилась война. — Руслан сам не знал почему, но прикрыл глаза, слабо выдыхая сигаретный дым. В груди стало тяжело. Это время, как и 1812 год, ему вспоминать не хотелось. — Я приехал в пятидесятых годах снова, он тогда уже восстановился, и я узнал, что даже в блокаду он сохранил эту книгу. Хотя остальные были с большим значением и ценностью, он не сжег именно эту книгу. Её, как Александр Петрович признался, рука не поднялась отдать огню. Она же всё-таки и моя отчасти.              — Там ничего больше, кроме твоих каракулей.              — Да, ты прав. — Коля на миг замолчал. — Так делают, когда не хотят расставаться с чем-то дорогим. Я пришёл к этому выводу только недавно.              — Должно быть потребовалось провести много экспериментов, пострадало множество людей ради такого научного достижения, — все его слова были со вкусом чёртового табака — такие же отвратительные и убивающие.              Коля поднял голову и уставился на Руслана, именно уставился, а не посмотрел. В глазах юноши отражалось всё самое странное для Енисейского. Откуда в нём столько любопытства при том, что самые очевидные вещи ему никак не даются? И почему он сам стал объектом этого безумного учёного?              — Я не думаю, что кто-то пострадал, — с сомнением протянул Сибиряков. Он снова забавно хмурился и слишком доверчиво ловил каждое слово.              — Откуда тебе знать? В безумном приступе ощущения приближающегося триумфа ты бываешь невнимательным, начальник.              Руслан нёс полнейшую околесицу, он говорил всё, что складывалось в слова, а потом — в предложения. Его не волновал смысл, он говорил на автомате, как большинство того, что делает и говорит Сибиряков. Но Коля всё равно слушал его и вдумывался в его бредни.              Наверное, относиться к нему с большим презрением было бы легче, будь Коля не таким наивным порой. То, как он внимательно относился к Руслану, почти с уважением, — хотя Енисейский внутренне знал, что Коля уважал всех, даже его, — вызывало какое-то странное чувство внутри. Дискомфорт или что-то другое? Руслан не знал.              Сибиряков выглядел озадаченным, но спорить, как ни странно, не стал. Он молча ждал, когда Руслан скажет что-то ещё, а когда тот сделал ещё одну затяжку, слишком нервную от ожидающего взгляда, опустил глаза к книге. Енисейскому было неудобно, неуютно, он привык, что с Дугаром такие моменты молчания случались довольно часто и нужно было срочно придумывать новую тему для разговора. Сигарета кончилась, и он уже потянулся за следующей, но Сибиряков вдруг сказал.              — Мне нравилось, когда Москва отправлял меня в Ленинград. Матвей не одобрял это, он говорил, что я должен оставаться больше времени рядом с Михаилом Юрьевичем.              — Матвей просто ревнивый идиот, — фыркнул Руслан, облегчённо выдыхая, когда Коля сам заполнил тишину.              Коля нахмурился и снова поднял на Енисейского свои блестящие жаждой знаний глаза.              — Почему?              — Разве Максим не перешёл на сторону Белых, предав главную ценность в жизни Матвея?              — Какую ценность?              Сибиряков всегда был жаден до знаний и если раньше это проявлялось в области науки, то в нынешнее время его интересовали сведения об окружающих его. Он вцеплялся в Московского, когда тот мельком ронял какие-то фразы о характерах их знакомых, Коля вслушивался в слова Романова, пропуская мимо ушей то, что тот нередко уходил от темы разговора. Но больше всего ему хотелось слушать именно Руслана, вопреки настояниями Матвея.              — Разве это не очевидно? — хмыкнул Руслан. — Его интересует стабильная и понятная жизнь без подъемов и падений.              — А как же энтропия? Возможно ли подавить её?              — Чего? Что за бред ты несёшь, начальник?              — Стремление к хаосу, неупорядоченности — это и есть энтропия.              Руслан поморщился. На миг он забыл, с кем имеет дело. Если Дугар имел свойство вплетать в разговор термины, связанные с программированием и всякими биржами, то этот сумасшедший учёный мог сказать такое, что Руслану хотелось просто сплюнуть вкус табака и уйти.              — Не имею понятия, о чём ты говоришь. И я уверен, что никто другой бы тебя не понял, поэтому тебе приходится мяться у порога, не смея зайти в чужой дом, даже если приглашают. Сам ведь знаешь, что даже Романов не вынесет всех этих терминов, обозначающих хрен знает что, — Руслан звучал раздражённо, хотя несколько смягчился, вспомнив выражение лица Коли, когда тот нерешительно отказывался зайти к Петербургу домой.              Коля задумчиво нахмурился. Руслану захотелось рассмеяться, ведь тот совсем не обратил внимание на то, что его буквально тыкали носом в собственные недостатки. Но Сибирякову стоило сообщить об этом позже, чем давать новую пищу для размышления.              — Боже, ну и монстр… — едва слышно пробормотал Енисейский. — Знаешь ли, есть такие случаи или нет, но в фильмах я их видел. Там человек удаляет часть мозга, отвечающую за страх.              — Я читал об этих экспериментах, они…              — Мне не важно, реальны они или нет, — перебил его Руслан. — Просто это похожая аллегория. Матвей мог исключить из себя ту часть, которая отвечает за твою энтропию или он настолько зае… устал от того, как много беспорядка в жизни. В его мотивах разбирайся сам. Хотя думаю, единственный путь разобраться во всём для тебя — вскрыть его голову. Что ж, я не против, дерзай.              — Разве других способов не существует?              Руслан раздражённо цокнул.              — Можно просто спросить, ну или самому понять, это не так трудно. Хотя вполне вероятно, что ты, начитавшись каких-нибудь психологов, займёшься полной чепухой, — Руслан устало выдохнул, давя желание снова закурить.              Коля вычеркнул этот вариант из списка в своей голове.              — Тогда что делать?              — Так сильно хочешь понять мотивы Матвея и разобрать его личность? Что же ты за монстр, начальник? — хмыкнул Руслан. — Может, тебе хочется оправдать его у себя в голове? Знаешь, у кого это это выходит, например, у Максима. Он мастер спорта по этому делу, хотя там существуют и свои обстоятельства. Смягчающий фактор, так сказать.              — Какой? — жадно воскликнул Коля.              Руслан рассмеялся. У него создавалось ощущение, что он игрался с собачкой, то давая к ней лакомство, то отбирая. Но никак в голове не складывалось: почему он всё знает про любой научный процесс, но когда дело доходит до понимания людей, Коля Сибиряков, этот гений, не может понять даже самого простого? Вспоминается и тот случай, когда Руслан заполучил ему спонсоров различными уловками, на которое с лёгкостью клюют идиоты с деньгами. Коля тогда тоже выглядел очень удивлённо и даже заинтригованно, словно ему не терпелось узнать, как сделал это Руслан.              Но не было никакой тайны. Всё, что так желал узнать Коля, всегда было на поверхности. Тот, кто прожил больше сотни лет, точно смог бы определить почему Матвей ведёт себя так, даже Руслана было бы легко разложить на молекулы. Но этому гению науки никак не давалось понимание людских чувств.              Он был идеальным роботом, способным выполнить любую команду создателя. Такому, как Сибиряков, не нужна была любовь, дружба и прочее. Он бы безукоризненно выполнил всё.              Руслан теперь испытал странное чувство такого же любопытства. Ему стала интересна формула, с помощью которой создали такую идеальную машину. Не мог же Матвей изначально не вложить в него хоть какое-то стремление стать частью общества, чтобы исключить из Коли энтропию?              — Особый характер их отношений. А впрочем, спроси у умных людей. Я уверен, что большинство на пальцах сможет тебе всё объяснить.              Руслан развернулся в сторону, откуда они пришли. Эта тема для него была закончена, но взгляд, которым окинул его спину Коля, был странным, даже пугающим. Но ждать тот долго не стал, своими длинными шагами догнал и пошёл рядом.