Πυγμαλίων

      — Уже уходишь?        Солнце печет настолько сильно, что те кожные участки, на которые попадают лучи, будто вот-вот расплавятся.        Зажгутся.        Будут гореть оранжевым пламенем.       Обуглятся.        Испепелятся.        Развеются по ветру.        — Мы же говорили об этом вчера, друг мой, — Джон усмехается и встает лицом к окну, позволяя свету целовать его румяное расслабленное лицо.       Розовый халат, небрежно завязанный, одним движением соскальзывает с аккуратных плеч, обнажает лопатки, позвоночник, поясницу и нагие молочные бедра, плавно стекает на пол, путаясь в ногах. Джон делает шаг, переступая через шуршащую мягкую ткань, которая, сложившись, напоминает растоптанный цветок розы.       Саймон рефлекторно поправляет поля атласного цилиндра и хмуро следит за его движениями, каждое из которых преисполнено неподражаемой грацией. Он стоит за его спиной и молча смотрит на него — обнаженного, утонченного.       — Подашь мне жакет? — Джон оборачивается, стреляет озорным взглядом и воспламеняет что-то внутри.       Сердце стучит с перебоями: тук-тук. Тудум. Тук-тук. Тудум.       Саймон кивает, покорно преподнося ему выглаженный идеально-белый жакет.       Ни единой торчащей ниточки. Ни единой пылинки. Ни единого пятнышка.       Пальцы ловко вставляют одну белую пуговку за другой в ровно обметанные петли. Последняя застегнутая пуговица обозначает тонкую талию, стягивая ткань. Образовавшиеся мелкие складочки отливают небесно-голубым.       — Джон.       Он молчит.       — Какой у тебя план, Джон?       Он молчит.       — Что мне делать?       — Со-лус, — по слогам громко произносит Харрис, разворачиваясь к нему на пятках и раскидывая в стороны руки. В этой позе он и впрямь напоминает Бога и выглядит величественно, даже все еще стоя перед ним без брюк. — Одиночество закаляет нашу сталь, ты так не думаешь?       — Без тебя, Джон, тут все придет в упадок.       Джон быстро цокает и машет головой, двигая из стороны в сторону выставленным вперед указательным пальцем.       За окном слышится пение птиц и шелест листвы. Ветки-коготки деревьев у дома тихо царапают стекла.       — А зачем тогда нужен ты, по-твоему? — он прикрывает глаза, театрально выдергивая из кармана ранее заботливо сложенную там бандану.       Черно-оранжевая клетка была везде.       Когда они играли в шахматы теплыми вечерами, Джон всегда ловко ставил мат, победно ликуя.       Он всегда играл оранжевыми фигурами.       «Черно-оранжевая плитка выглядит фешенебельно, тебе так не кажется?»       «О-о, Джон, в дизайне тебе равных нет».       «Саймон, как тебе это? — Джон встряхнул перед его лицом дорогой плотный ковер. — Такая расцветка идеально замэтчится с твоим луком».       «Черный и розовый?.. — он задумчиво почесал бороду и хмыкнул, расплываясь в доброй улыбке. — ..Фешенебельно, я бы сказал».       «Это называется фуксия, а не розовый!»       И дом наполнялся звонким смехом. Он звенел в окнах и отскакивал от стен. Ха-ха-ха.       Ха!

Ха!

Ха!

                  Ха!

            Ха!

      В последний вечер Саймон впервые поставил ему детский мат.       Черно-оранжевая клетка туго завязывается в узел на шее.       Джон манит его пальцем к себе, усевшись на край стола и закинув ногу на ногу. Когда Саймон вновь беспрекословно его слушается, руки ложатся на широкие плечи, ощупывая плотную ткань его пиджака.       — И кто же тебя таким создал? — игриво говорит Джон, ладонью касаясь его колючей щеки. — Я готов упасть перед ним на колени.       — Чтоб ты, да на колени?       Джон криво ухмыляется. Одна его рука бережно убирает с лица прядь каштановых волос, а вторая приглаживает яркие лацканы, скользит по ним вниз.       Вся суть в том, что Саймон первый. Единственный, венец творения, идеал мужчины, друга и… У Джона трясутся коленки от прикосновения большой теплой ладони к шее.       У Джона свой взгляд на мир: он видит его черно-оранжевым и всегда выбирает находиться по оранжевую сторону. Больше красок. Больше энергии. Больше слов.       Рука Саймона щупает хрупкие ключицы.       Меньше воздуха в легких. Меньше слов.       — Что за той дверью, Джон? Ты всегда ее от меня скрывал.       Он молчит.       — Ничего не скажешь на прощание?       — Это скучно, Саймон, — смеется Харрис. — Если хочешь поделиться информацией — делай это загадками! Это такой, знаешь… Тест. Разве заслуживает эту информацию тот, кто не сможет отгадать простой ребус?       — Ты скрываешь что-то от меня в моем же кабинете?       — Хочешь что-то спрятать — делай это на самом видном месте. За-пом-ни, — он тычет в его лоб указательным пальцем и цепляет на себя очки с рыжими стеклами.       Джон чувствовал себя Демиургом, создавая мир. Джон чувствовал себя Богом, когда его первое творение сделало первый шаг.       Джон чувствует себя человеком, когда большие руки сгребают его в объятия и прижимают к себе. Когда сквозь ткань он слышит его сердцебиение. Когда напрягаются искусственные мышцы.       Когда чужие губы отчаянно-нежно накрывают его собственные, словно намереваясь испить до дна святой грааль с терпким вином.       Время неумолимо мчит стрелками на циферблате.       Саймону всегда казалось, что он не заслуживает его и его почестей. Что такого как Джон не сыскать ни в одном мире ни в одной мультивселенной.       «Подай-ка мне синий диод», — Джон склонился над очередным творением, сквозь лупу рассматривая механический глаз и вытянув раскрытую ладонь влево, не отрываясь от своего занятия.       «Сделаешь ему синие глаза? — усмехнулся Солус, вкладывая необходимую деталь в его руку. — Ну-у, ему должны подойти».       А потом они молчали. Саймон с восторгом наблюдал, как увлеченно и умело чужие пальцы орудовали инструментами, проверяли роботизированные коленные суставы и спаивали провода.       Оранжевый закат красит голубое небо и мирно плывущие по нему облака. Джон вытягивает ноги вперед, одну за другой, надевая брюки с ярко выраженными стрелками, поправляет вьющиеся волосы цвета вареной сгущенки и, встав перед зеркалом, что-то насвистывает и пританцовывает.       Саймон молча следит за ритмичными движениями его худых бедер, за руками, извивающимися в воздухе.       И Джон уходит.       — Ты вернешься? — спрашивает Саймон и складывает руки на груди.       Внутри скрипит и ежится сердце.       Джон молчит. В легком танце он приближается снова, льнет к его груди, берет его руку, заводя ее за свою поясницу, фиксирует там и откидывается корпусом назад, почти падает. Но знает, что не упадет.       Саймон никогда и никого не старался удержать так, как он держит Джона в эту секунду.       Харрис выпрямляется и невесомо целует его щеку.       — Ты поцелован Богом, — шепчет.       И уходит, смеясь. Окончательно упархивает, испаряется, разлетается искрами.       У Саймона внутри что-то плавится.       Зажигается.       Горит оранжевым пламенем.       Обугливается.       Испепеляется.       Развеивается по ветру.       Пройдет время, солнце станет вставать на западе и садиться на востоке. Летом выпадет снег, а зимой заколосятся поля. Автоматоны научатся любить.       А в его квартире все останется на своих местах.

* * *

      — Я скучаю по тем временам, когда мы сидели с тобой тут и обсуждали дизайн… — с легкой улыбкой произносит Саймон, глядя в голубые глаза. — Тогда остров еще не был запущен, тогда все было по-другому.       Внутри скулит и мечется сердце.       Тогда все было по-другому.