Семейные ценности

      — Ну здравствуй, дитя! — проговорила мать церемонно. Она подкрасила с утра брови и губы — совсем слегка.       — Привет, мамуль! — живо отозвался сын. Высокого роста, сухопарый, пожалуй что красивый.       Они чмокнулись в щёчку.       — Наконец-то осенил своим присутствием! — Виктория Сергеевна закрыла входную дверь.       — Мамуль, дел по горло! Едва вырвался! Институт, работа, жена — продохнуть некогда, — Аристий снял кроссовки. На нём были лёгкие светлые хлопчатобумажные брюки и белая футболка без рисунка. — Тапки какие?       — Любые, — сказала мать. — Продохнуть некогда, рассказывай!       — Мам, без пизды — запара страшная! Я давно такого не помню, — оправдывался сын, и, чтобы перевести разговор, заметил: — У вас, я смотрю, тротуары опять меняют?       — А как же! Блядскому Ебланину надо же бабло отмыть! — молвила Виктория Сергеевна с яростью и презрительно. — Каждый год, блять, перекладывают! Каждый, блять!       Аристий усмехнулся.       — Тебе не кажется странным, мам, что мы как бы из интеллигентных семей — а материмся хуже сапожника?       — Времена, нахуй, такие! — развела мать руками, а сын расхохотался.       — Слышал бы тебя дедушка! Профессор Власьев умер бы от эстетического шока!       — Умер и без нашей помощи, — вздохнула Виктория Сергеевна. — И слава Богу! Не дожил до этой хуйни! Он бы сейчас лаялся не хуже нас с тобой.       — Не думаю, — не согласился Аристий. — Он был по-настоящему интеллигентным человеком. До корней волос. Это всё равно как Набоков бы заматерился.       — Ты ещё Лихачёва приплети! — поморщилась мать.       Аристий был единственным ребёнком. Виктория Сергеевна родила в совсем ещё несознательном возрасте, задолго до первого замужества, и можно сказать чудом не отдала сына на воспитание государству — на том, чтобы оставить мальчика, настоял её отец, уже упоминавшийся профессор Власьев. Не прилагая к тому никаких усилий, Виктория Сергеевна прекрасно сохранилась к 38 годам и выглядела старшей сестрой сына.       На кухне Аристий выложил из пакета на стол коробку «Рафаэлло», кусок дорогого пармезана, полбатона «дымовского» сервелата, бутылку аргентинского вина и металлический кувшинчик водки «Danzke».       — А дядя Вася где?       Викторию Сергеевну всю так и перекосило:       — Не называй его так, ради всего святого! Я 150 раз тебя просила! — молвила она с досадой. — Василий, Василий Петрович, Сурдин, просто Вася, наконец!..       — Ну ладно, ладно! — испуганно проговорил сын. — Я забыл, извини!       — Дядя Вася, блять! — с усмешкой потрясла мать головой. — Верх пошлости! Ты же взрослый женатый мужик, Аристий!       — Так Василий где? — быстро произнёс тот.       — На работе, где. Смена у него сегодня.       — А я думал, вместе посидим… Водчонки вон ему хорошей притаранил.       — Обойдётся! Сами выпьем, — фыркнула Виктория Сергеевна. Водку сунула в морозилку, вино поставила в дверцу холодильника. — Я вообще, если честно, не хочу, чтобы ты с ним общался.       — Это почему?! — изумился Аристий.       — По кочану. И по капусте.       — Это не ответ. Уж изволь ответить, мамуля! — сказал сын требовательно.       Мать сняла с крючка разделочную доску и принялась резать сыр.       — Я жду, мама!       — Что ты ко мне пристал, — громко вздохнула та. — Он сноб, мудак и ханжа. Поэтому и не хочу.       — Да ладно тебе, нормальный чел! И уж точно не мудак!       — Неловко мне за него как-то. Кринжую, как вы сейчас выражаетесь.       — На хуя ж ты замуж за него вышла и живёшь с ним?.. — искренне удивился сын.       — Обычная история — сначала кажется интересным чел (мать язвительно выделила это слово интонацией), появляется симпатия, что-то вроде любви даже… а потом всё как обычно, начинаешь видеть истинную суть человека. Мудак, жупел и просто гондон. Как-то так. — Она порезала весь кусок пармезана одинаковыми тонкими ломтиками. — Что живу с ним: сила привычки и леность к переменам. Что расписалась, тут хуйню сваляла непростительную — в третий раз на грабли наступила и нет мне оправдания. Бес попутал.       — И всё равно, как бы там ни было — он хороший человек, — заявил Аристий убеждённо.       — Наверное. Но не снобом, не мудилой, не фарисеем это его не делает.       — С фарисеем — это ты уж совсем загнула, мамуля, — заметил сын.       — Отъебись, дитя, — ответила мать. — Как думаю, так и говорю.       — Хорошо. Отъёбся. Я в душ схожу, пожалуй. Взопрел, как мышь.       — Сходи. Но лучше — отъебался.       — Не факт, что лучше, но хорошо — отъебался. Полотенце дашь?       — Моё возьми. Красное, махровое.       Аристий вышел из ванной препоясавшись широким и длинным полотенцем; длинные прямые ноги, широкие плечи, плоский как доска живот. Виктория Сергеевна подошла к нему вплотную и вампиршей впилась губами и языком в шею сына.       — Я думал, мы с этим уже закончили, — промолвил сын сколько возможно спокойнее, млея и возбуждаясь.       — Мы только начали, — мать оторвалась от шеи, сдёрнула на пол полотенце, обнажив депилированный лобок, объёмистый полуэрегированный пенис и громоздкие тестикулы. — Зачем же ты в душ пошёл, если так думал?       — Не поверишь, но я действительно упарился…       — Не поверю! Хотя, может, и поверю, но в душ ты пошёл не поэтому!       Виктория Сергеевна с упоением, самозабвенно, почти целиком заглотив сосала внушительный безволосый член сына, который лежал на тахте, широко раздвинув ноги и издавая утробные, отрывистые стоны (ему это очень нравилось, очень, и он не торопился кончать), когда входная дверь почти неслышно открылась, и в квартиру вошёл формальный отчим Аристия. Василий Петрович прошёл на странные звуки и застыл на пороге комнаты, немо глядя на происходящее и не веря своим глазам. Его случайно, боковым зрением заметил пасынок.       — Дядя Вася!.. — воскликнул он между стенаниями.       Стоящая на четвереньках Виктория Сергеевна подняла голову, выпустив изо рта до предела напряжённый член, который мощно спружинил, и с силой, больно и звонко шлёпнула по нему ладонью.       — Ай! — вскрикнул Аристий.       — Хуй поймай! — сказала родительница строго и повернулась к мужу: — Откуда ты тут нарисовался в такой неподходящий момент, хуила грешный?!       — Я… я…       — Головка от хуя, блять! У тебя смена только через пять часов заканчивается!       — А… аа… атпустили пораньше! — еле выдавил из себя супруг.       — Блять! — веско и убойно, как припечатав, молвила Виктория Сергеевна.       Мать и сын в полном молчании оделись и собрали на стол. Василий Петрович ощущал себя и двигался как сомнамбула, не в силах поверить в то, чему стал свидетелем, и тем не менее прекрасно понимая, что это правда.       Сели на кухне за стол. Виктория Сергеевна наполнила рюмки водкой.       — По странному стечению обстоятельств, сегодня Пётр и Феврония, сиречь всероссийский день семьи, любви и верности, по новому календарю, — нарочито торжественно и разъедающе ядовито провозгласила она. — Так выпьем же, блять, за семейные ценности!       Они выпили не чокаясь, как на поминках.