Бутоны синих роз

Стоило сразу же отказать Лакану. Сказать, что это сущее безумие, что даже власти императора не хватило бы, чтобы просто взять и словно бы по волшебству достать из рукава букет синих роз всего через месяц. Но отступать после того, как Маомао взялась за дело со всей присущей ей решимостью, Джинши уже не мог. В те дни, когда он посещал Внутренний двор, ему едва ли удавалось с ней увидеться: Маомао была вся в заботах. Гаошун смог выделить несколько крепких ребят ей в помощники, но годились они разве что для перетаскивания горшков. Большего Маомао им, неопытным в обращении с растениями, почти не поручала. Возилась с цветами сама, словно бы они были её детьми, берегла от капризов погоды и готовила для них какую-то порошковую смесь, которую затем вмешивала в воду для полива, чтобы питательные вещества скорее попали к корням. Видя её лицо, с каждым днём всё более осунувшееся и усталое, Джинши невольно думал, что проклятые растения питаются не подкормкой Маомао, а ею самой. Стоило сразу же отказать Лакану. Или хотя бы не втягивать в это Маомао. Джинши поймал себя на том, что постепенно он стал избегать заглядывать на задворки Хрустального зала, где в теплице зрели «синие розы». Мысли о Маомао, словно тонкий, но прочный невод, выволакивали на поверхность ворох спутанных эмоций, с которыми он был не в силах теперь справиться — и ему проще было оттолкнуть их, отправить обратно в океан бессознательного, откуда они были извлечены, и продолжать работать на благо императорского двора. Но эти мысли просачивались так же незаметно, как сама Маомао проникла в жизнь Джинши. Порою вероломно возвращались по ночам, когда он не мог отвлечь себя делами, и не давали уснуть. Сев на кровати, Джинши закрыл лицо руками и сдался. Прежде всего, он ощущал себя виноватым перед Маомао, но этот порыв он привычно задушил уже отработанным аргументом: она сама согласилась. Она не страдает от излишней услужливости. Она умеет отказывать. И если она согласилась — значит, она считает, что такое задание ей по плечу. Только вот, вспоминая тёмные круги, залегшие у неё под глазами, сам Джинши не был так уверен в этом. Маомао не умеет останавливаться, когда по-настоящему увлекается. Маомао не обращает внимания на боль и усталость. Маомао… совершенно не заботится о себе. А Джинши хотелось, чтобы она была окружена заботой. Вот что это было за чувство, что сильнее вины. Наскоро накинув простые одеяния, он вышел из покоев и незаметной тенью проник во Внутренний двор. Ночь выдалась зябкая, и Джинши поёжился. Но ему нужно было увидеть Маомао. Безотлагательно. Убедиться, что в этот поздний час с ней всё в порядке. Что заживающая рана не тревожит её. Что она мирно спит после целого дня хлопот. Пустая комната травницы развеяла остатки веры Джинши в её благоразумие. Поспешив к Хрустальному залу, он обнаружил, что окна теплицы тускло светятся. Промедление могло бы по новой обрушить на Джинши поток сомнений, а потому он, оказавшись у задней двери, отворил её и заглянул внутрь. — Маомао? Она, конечно же, была там. Сидела над углями и поливала их из ковша. В лицо Джинши ударил перегретый, влажный воздух, от которого тут же выступила испарина. А она, интересно, сколько здесь уже варится? И, главное, сколько ночей подряд? — …Господин Джинши? — она повернулась к нему заторможенно, подбирая слова с некоторым усилием. — Что ты делаешь здесь в такой час, Маомао? — прозвучало, наверно, слишком раздражённо, но так Джинши старался скрыть обеспокоенность. — Холодно. Розам нужно тепло, — она отвернулась. Подняла руку с ковшом, словно бы её зачаровала какая-то ведьма и заставляла двигаться вопреки её воле. Плеснула на угли — те зашипели, и от них повалило её больше пара. — Розам? — чтобы подойти к ней вплотную, Джинши понадобилось сделать лишь шаг. Его ладонь коснулась щеки Маомао и развернула её к нему; в свете лампы лицо травницы казалось ещё более болезненным и измотанным. — Ты столько думаешь о розах, но что насчёт тебя? Ты не думала о том, что нужно тебе, Маомао? — Мне нужно… чтобы розы зацвели, — бесцветно проговорила она. Похоже, у неё не осталось сил, чтобы отстраниться от Джинши. Тот поджал губы и заглянул в её глаза: большие, глубокого синего оттенка, какой порой принимает небо в августе. Может, эти мифические синие розы цветом должны быть такими же, как и глаза Маомао? — Я благодарен за то, что ты так печёшься о них, — произнёс Джинши, невольно проведя ладонью по её щеке. — Но если ты свалишься от усталости, им не станет лучше. И твоя рана… — он запнулся и вздохнул. А затем, взяв себя в руки, придал голосу твёрдость, с которой он отдавал распоряжения слугам: — Иди спать, Маомао. И не беспокойся о розах. — Я не могу доверить их кому-то ещё, — её речь стала чуть бодрее, а в глубине глаз зажёгся знакомый Джинши упрямый огонёк — предвестник того тёмного, обжигающего холодом пламени, который заставлял трепетать её собеседников. — Только не сейчас. У нас осталось так мало времени… — А кому, в таком случае, прикажешь доверить заботу о тебе? — Джинши выпрямился и, выходя из теплицы, сказал на прощание: — Надеюсь, когда я приведу сюда человека на замену, он не застанет тебя. Если кому-то он и мог доверять, когда дело доходило до самочувствия Маомао, то уж точно не ей самой. Такую ответственность, пожалуй, он мог взять только на себя. Более того — он этого хотел. Разбуженный подручный Маомао опешил в первую минуту, увидев Джинши, однако быстро всё понял и безропотно последовал за ним к Хрустальному залу. Конечно же, упрямая травница никуда не ушла, даже несмотря на то, что ей явно требовалось хотя бы несколько часов сна. Джинши, кивнув помощнику на прощание, потянул её на выход, и Маомао, бормоча что-то себе под нос, всё же отложила ковш и вышла за ним — глаза у неё слипались, и на каждом шагу она грозила ненароком оступиться. Вздохнув, Джинши отвёл взгляд и приобнял её — и в других обстоятельствах она наверняка отпрянула бы или одарила одним из тех взглядов, от которых мороз пробегал по коже, но сейчас Маомао сама прильнула к нему, позволяя вести себя к комнатам для прислуги. И сердце Джинши отозвалось на это немедленно, дрогнув и наполнившись согревающей нежностью.

***

«На самом деле, сделать их синими было проще простого. Гораздо сложнее было заставить их вообще зацвести». Слова Маомао снова и снова прокручивались в голове Джинши, пока он вертел в руках бутон синей розы — без подкрашенной воды цветок начал постепенно терять былую густоту цвета и обнажать свою обыденно-белую сущность. Каждое волшебное лекарство идёт рука об руку с сотнями хворых людей, которым оно не помогло, пока не был найден заветный рецепт. Каждое гениальное умозаключение меркнет в сравнении с грудами трактатов и трудов, которые пришлось прочесть в погоне за крупицами бесценного знания. То зримое, что кажется чудом, едва ли может сравниться в значимости с трудом, который, оставаясь за ширмой, позволяет чуду воплотиться в жизнь. И кто, как не сама Маомао — ярчайшее тому доказательство.