на шести шагах

1. Ночной воздух всё-таки чем-то отличается. Пахнет свежестью и чем-то природным, первобытным, не то чтобы Антону хотелось бегать голышом по полям и копьем убивать мамонтов, но все же. На полупустых дорогах машины набирают скорость, все ли смогут остановиться, остановится ли кто-то навеки? Ночной воздух свеж и невинен, люди спят и не загрязняют атмосферу своей речевой грязью, нахмуренными бровями и бессмысленными криками, всеми этими ядовитыми примесями человеческих взаимодействий. Антон не спал, тишина беспокоила нервы, казалась слишком ...нереальной. В наушниках на повторе музыка без слов, не музыка даже - какие-то звуковые атаки, битами и басами рвали нервы, возможно, именно это способствовало его бессоннице, вкупе с литрами кофе, который он поглощал из неприлично огромных кружек. Антон - тот самый человек, который пьет кофе из пивных стаканов. По приколу или пытается сократить свою жизнь избытком кофеина. У него отец умер от инсульта - врачи сказали, что это из-за сигарет и кофе. Антон усомнился в их медицинском образовании, пожал плечами, но кофе стал пить больше, выкусите, врачи. Да и пачки сигарет перестало хватать на день. Арсений сидел на скамейке у подъезда, опустив голову и забыв про уже оттлевшую сигарету, которая вот-вот грозила обжечь его пальцы. Рядом с переполненной мусоркой и драной дворовой кошкой. Печальная картина. Утром здесь же соберутся бабки с пакетом семечек и голуби, днем будут играть дети в колечко, вечером наркоманы найдут маленький сверток с какой-то дурью. Одна скамейка, а сколько историй. Когда-то и скамейка была живым деревом, птицы вили в ветвях свои гнезда, собаки метили территорию. Антон резким движением выдернул наушники за тонкий проводок и его оглушила окружающая тишина, от которой он так старательно пытался спрятаться. А ведь Арсений сидел в этой тишине совсем один. - Опять отец дверь закрыл? - он упал рядом, почувствовал сырое дерево скамьи в потресканной краски, набросил на плечи парня свою нагретую телом толстовку. - Нет, просто не сплю, - злой сидит, как собака, но не двигается. И территорию, слава богу, не метит. Головы равнодушно не поднял. Антон даже подумал, что тот прячет слезы. Руки вяло свисали с коленей, в рваных джинсах выглядывавших, кончики пальцев подрагивали в такт бьющемуся сердцу. - Пойдем, - Антон отнял остаток сигареты из этих слабых рук и пошел за угол дома, мимо темных окон, считал мысленно сколько ультрафиолетовых ламп на этажах, точно знал, что на третьем мужик выращивает дурь, уверенный, что через пару секунд заслышит чужие шаркующие шаги. Арсений ходил, как старик. Будто большая часть жизни уже давила на его плечи и придавливала к земле, сутуля спину, уменьшая рост, предвещая скорую смерть. Они прошлись вокруг дома, пару раз наступили в лужи, собравшиеся от водосточных труб, курили сигарету одну на двоих. Воздух холодил легкие, они набирали скорость, чтобы... - Сегодня холодно. - Да. - Завтра работаешь? - Да. - Мама твоя нормально? - Да. - Помнишь про пятницу? - Да. - Ты снова хотел умереть? - Да. - Пойдешь завтра в кино со мной? - ... Антон обернулся, глядя в глаза напротив и сложное выражение лица. На шее Арсения змеей вился огромный синяк, напоминающий тот страшный день, когда все могло разрушиться. На запястьях белели старые шрамы, выученные Антоном наизусть. Они набирали скорость, чтобы уже не смочь остановиться. Антон знал, что Арсений отвечал не на отъебись, знал, что все его "да" - действительно "да". И хотелось в рифму примитивным матом выразиться, чтобы хоть как-то разбавить атмосферу. - А ты уверен, что тебе это надо? - с сомнением спросил Арсений, поправляя скатившуюся с плеча чужую темно-серую кофту. - Кино? - Я. - Мне без тебя как-то не так. Арсений судорожно кивнул, опустил голову и на этот раз Антон был уверен, что так он прячет слезы. - Это ничего, - как щенка по макушке гладил, путаясь кольцами в распушившихся от сырости волосах, - я буду рядом с тобой. Слышишь? Ответом сиплое "да". - Я. буду. рядом. с. тобой. Слышишь? Ночной воздух какой-то не такой. Наполняя легкие, он проникает своей природной сутью в вены, заставляет позабыть все мирские дела и осознать бренность собственного тела, бессмысленность всего окружающего. Утром все снова будет понятным, зачем просыпаться, зачем идти на работу, на учебу, зачем общаться с кем-то, зачем вообще чем-то заниматься. Это будет утром, а сейчас смысл есть только в самом существе, в том, что рядом с тобой стоит такое же существо и жаль будет его потерять. - Пойдёшь в кино? - Да. - Пиз-да. Чужая ладонь прилетит по затылку и станет чуть легче. Кто-то этой ночью точно остановится навсегда. 2. Антон не стучит в дверь, но ему открывают. В руках мармелад - Арсений его обожает. Обязательно в кислой посыпке. За порог не пустят, он это знает и, ничего не говоря, протягивает яркую пачку мармелада, сделанную такой только ради привлечения внимания детей. Ее не берут, только смотрят каждый раз как-то особенно печально. Опять ты? За спиной Арсения его немногочисленная семья, на плечах родители. Отец давит сильной жилистой рукой, оставляя синяки на белой коже, красиво потом космосом расплываются поломанные сосудики, родинки звездами раскиданы, их так много, что Антон даже беспокоился нет ли среди них смертельной меланомы. Оглядывает Арсения, когда тот переодевается, мысленно считает - не появилось ли новых. Скрывает беспокойство похотливыми шутками, чтобы Арсений не сильно парился ещё и из-за этого. На другом плече Арсения мать, бессильно повисла, опираясь на сына. Для нее он единственная опора, порожденная ею трость, на которую можно понадеяться в старости. А Арсения так сильно уже придавили родительские руки, что он двинуться не может, и уйти ему некуда. Связан своими тараканами в голове и поломанной психикой. Нежеланием что-либо менять. Антон протягивает мармелад, обязательно в кислой посыпке. Он не уверен, что сможет поймать Арсения, когда тот не устоит на ногах под давлением родителей и свалится на колени. Но пальцем левой руки тычет в родинки на чужой впалой щеке, вместо всякого приветствия. - Это они твои родители, а не ты их, - шептал ему как-то Антон, видя уставшие глаза напротив, - неси ответственность только за себя. Ты один, ты совсем один. Антон не стучал в двери, но ему открывали. Лохматые волосы на макушке и недовольный молчаливый взгляд. Спал. "Черт". Антон себя немного виноватым чувствует, так редко Арсений спит, что он и сам потерял сон. Волнуется за него, что-ли. Мармелад берут и захлопывают дверь перед носом, не с злобной силой, вложенной в ладонь, просто сквозняк. Дурак опять открыл все окна в квартире. Простынет же. Антон в дверь не стучит, а ему открывают. Пахнет от Арсения жёстким перегаром. Опять пил отцовские настойки, которые многочисленным батальоном стоят на верхней полке в их кухне. Оставили одного, а он сразу в панику. И в пьянку. Антон протягивает пачку мармелада, силуэт напротив, шатаясь, ее берет, хватает за руку в ответ. Перед Антоном вовсе не пьяный парень девятнадцати лет, перед Антоном маленький мальчик, потерянный и испуганный. Но у мальчика все ещё впереди, в отличие от юноши. - Тебе принести что-нибудь от похмелья? - голубые глаза не просят помощи, просто смотрят внимательно и как-то излишне задумчиво. Вот бы залезть в голову Арсения, да перетоптать все эти его мысли, что мешают спать и заставляют упиваться вусмерть. Вот бы стало все нормально. Он не просит, чтобы все было хорошо. Хотя бы нормально. У кого просить-то... у бога? судьбы? природы? удачи? у самого себя? - Все будет нормально, - шепчет в макушку, прижимая к себе. Они ведь маленькие потерянные дети, у них все ещё впереди. Антон в дверь не стучит, и ему не открывают. Он сжимает пачку мармелада в кулак. Обязательно в кислой посыпке. Такие сейчас хер найдёшь в магазинах поблизости. Антон стучит и открывает дверь сам. В комнате Арсения, самой дальней от входа, тревожный кашель. Антон не разувается, в грязной обуви срывается, кажется, что он и сам сейчас умрёт, оторвется тромб и упадет он в вечном сне в квартире Поповых, педантично начищенной в страхе гнева главы семьи, так и не поняв, что умер. Может, призраком потом будет блуждать за темной макушкой, которая не давала ему покоя. Тело Арсения не такое тяжелое, чтобы не суметь его поймать, петля не такая крепкая, чтобы вынести тяжесть этой меланхоличной глупой выходки. У маленьких мальчиков все еще впереди, а взрослые мальчики помогают друг другу снять со своих шей петли. - Давай сделаем из этой веревки качели? - Антон тащит слабое тело, изголодавшееся по кислороду, на кровать. Постельное белье давно не меняли, наволочка в крови. У Арсения с детства проблемы с хрупкими сосудами. И с крепкой рукой отца. - Останься сегодня, - просьба, от которой невозможно отказаться. Оба это знают. Это не манипуляция, просто безысходность. Оба они забрели в тупик собственного сознания, каждый заперт в одиночестве, но в соседних комнатах. Стучат тихонько азбукой Морзе по толстым стенам. я. буду. рядом. с. тобой. Антон не имел права судить, тем более - отчитывать. Он просто гладил большим пальцем чужую искалеченную шею и пересчитывал родинки, чтобы понять не стало ли их больше. Антон не имел никаких прав к чужому телу. Он мог только смотреть. Что-то говорить. Но не залезть в существо самого близкого для него человека. - Держи, - Антон достает пачку мармелада. Обязательно в кислой посыпке. Арсений такие раньше любил. Слабые руки принимают сладость, открывают первый ящик прикроватной тумбы, заставленной кружками, в которую уже не помещаются пачки мармелада. Кажется, Арсений больше не любит то, что любил всю жизнь. Антон сидит на полу рядом с ним, читает вслух стихи Лермонтова, этого мятежного одинокого романтика, которого так ненавидел в школе. Арсений всегда с первой парты шептал ему подсказки, улыбался когда-то, смотрел в глаза без этой чертовой задумчивости. Маленький мальчик любил мармелад и литературу. Арсений засыпает быстро, утомленный жизнью и попыткой покончить с ней. А Антон уходит, сам закрывает за собой дверь и забирает веревку с собой. Арсений больше не любит. Арсений вообще больше ничего не чувствует. А Антон все равно будет искать этот ебучий мармелад. Обязательно в кислой посыпке. Который хер найдёшь в магазинах поблизости. И когда он вновь придет к соседской двери, ему откроют. Откроет маленький потерянный мальчик, которого когда-то знал Антон. Вместо приветствия кончиком пальца прикоснется к родинке на впалой щеке. И придумает новое занятие на завтра. - Пойдем завтра качаться на качелях? Не для Арсения. Для того, чтобы быть уверенным, что завтра все же настанет для них двоих. - Ладно. Слышишь? Я легонько стучу азбукой Морзе в толстые стены твоего измученного сознания. я. буду. рядом. И когда ты начнёшь падать, дай мне тебя поймать. Если у меня не хватит сил - разобьемся вместе. Если удержу - сделаем новые качели в нашем дворе?