Он

Мама всегда была моим лучшим другом. С самого детства я знал, что могу придти к ней и рассказать обо всем, что произошло. А она всегда была рядом, с детскими пластырями с человеком пауком, которые покупались только для меня. С теплым чаем, свежеиспеченным пирогом, или с простыми объятиями. Признаться честно, объятий я всегда жаждал больше всего. Даже когда я взрослел, все равно хотел говорить с мамой часами. О новых друзьях из школы и девочках, которые нравились. О книге, которую посоветовал учитель или играх, которыми мы обменивались с соседским мальчиком. А мама всегда знала, что сказать. Всегда находились аргументы, вопросы и реакции. Она казалась мне самым умным человеком на земле. Казалось, что она может переплюнуть кого угодно, если только захочет. И, пожалуй, всего один раз я в этом усомнился. Мне было пятнадцать, когда я зашел к ней в комнату поздней ночью. Она не спала, разбиралась в бумагах, которые никогда не показывала мне. Ее лицо было немного грустным, но, только увидев меня, ее глаза загорелись. Мамины глаза всегда горели, когда она слышала, как я тараторил, смеялся. Немного гасли, когда я рыдал, а позже просто пускал скупую слезу, потому что казалось, что я слишком взрослый для этого. Я робко забрался к ней на кровать и уложил голову на ее коленях. Все мое тело несильно трясло, а язык не поворачивался сказать ни слова. Тогда мне казалось, что я снова могу пустить слезу, но одинокими ночами, в своей темной комнате, я уже выплакал все. Я то открывал рот, то снова закрывал его. Не мог сложить мысли в предложения, а если и складывал, издавать звуки тоже не получалось. Только прерывистое дыхание и оглушающе громкий стук сердца. Моего или маминого до сих пор не могу понять. Я чувствовал, что она переживает, но знал, что если расскажу, не успокою ее. Я знал, что вот-вот могу лишиться единственного человека на всей земле, который понимал меня. Могу потерять маму. Духовно, конечно, физически она всегда будет рядом. Я знал это. Знал, но все равно был решителен в своих намерениях. Но совсем нерешителен в действиях. — Мой малыш, — мягко прошептала мама, начиная поглаживать мою спину. Пальцы другой ее руки копошились в моих чуть волнистых черных волосах, которые так не кстати отрасли прямо перед днем фотографий в школе. — Тебя что-то беспокоит? Кто-то из школы? — Да, — мой голос дрожал даже сильнее моего тела. Я шептал на грани абсолютной неслышимости, но мама всегда меня слышала. — Хочешь рассказать маме? — ее голос был ласковым. Ей хотелось верить. Хотелось верить, что она никогда не сделает больно. Даже не так, я верил в это. Всеми частичками свой души я верил и знал — она не обидит. Я просто кивнул и снова замолчал. Мне нужно было еще немного времени в ее руках. Потому что я знал, что могу потерять их еще через пять минут. — Я разговаривала с твоей учительницей сегодня, она сказала, что ты хочешь записаться на баскетбол, — мама тоже начинала тараторить, когда нервничала. Она думала, что я этого не замечаю, ведь голос у нее был такой же твердый, а тело расслабленное. Мама всегда хорошо притворялась. — Я думала, что тебе нравится тхэквондо, — в голове тогда возник образ меня самого в белой форме на матах, — можем завтра записать тебя, у меня есть— — Мне кое-кто нравится, — я замер сразу после того, как сказал это. Зачем я сказал это? Во всем была виновата мама. Она всегда так делала. Начинала болтать ни о чем, а я расслаблялся. Чувствовал себя комфортно и готов был рассказать все, что было на душе. Все, что терзало и не давало спокойно жить. — Правда? — я слышал в ее голосе улыбку. Знал, что она улыбается. — Дай-ка угадаю, Харин? Вы часто гуляли вместе в последнее время, что мой мальчик думает о не— — Это мальчик, мам. Казалось, если протянуть руку, я мог потрогать воздух в тот момент. Сжать его в руках, передать другому, но не заставить себя вдыхать его. Я не мог дышать. Легкие стянуло настолько, что я задыхался. Молча, не подавая виду. Я задыхался так сильно, что еще пара секунд и потерял бы сознание. Движения маминой руки на спине остановились. Ее рука начала трястись почти так же сильно, как моя. Она тоже не дышала. Я знал, что ее глаза широко открыты, а губы замерли. Я знал, что она в шоке, может, злиться, возможно, разочарована. Я знал, что теряю ее. Точнее, я так думал. — Мальчик? — голос мамы хрипел. Дрожал так сильно, что я хотел вернуться в прошлое и заклеить себе рот. Я кивнул в ответ, все еще не мог сделать нормального вдоха. Мамина рука вернулась на мою спину. — Старше тебя? — Почему ты спрашиваешь? — я нахмурил брови. Всю прошлую неделю я смотрел видео о том, как подростки признавались в подобном родителям. Я смутно припоминал слова одной мамы ее сыну. «Это он научил тебя такому? Я говорила тебе не общаться со взрослыми мальчиками». — Я знаю только Гёнхи, он твоего возраста и вы друзья с пеленок. Это он? — я не мог различить эмоции. Я все еще лежал на маминых коленях, но мое тело не было таким напряженным даже на тренировках. Я как будто не чувствовал тепла. — Нет, это не он. И да, тот мальчик старше. — Сильно старше? — переживание. Это первое, что я почувствовал в оглушающей тишине. Она волновалась. За меня? — На два года. — Я поняла, — мама выдохнула. Я услышал это и почувствовал, как немного сполз вниз. Я так хотел уйти в тот момент. Очень хотел уйти. Но мое тело будто было помещено в бетон. Я не мог двигаться, не мог встать, даже злиться не мог. Только если на себя. — Мамочка, — в моих глаза уже стояли слезы. Грудь жгло так сильно, что боль была физической. Я не понимал, что я должен делать дальше. Мама должна была сказать что-то. Она всегда знала, что говорить. Она должна была начать кричать и злиться. Пытаться переубедить меня или принять. Она должна была обнять и сказать, что все будет хорошо, но она молчала. Я понял, что говорить должен я. — Мамочка? — Да, я здесь. — Ты любишь меня? — я не знал, что еще сказать. — Я всегда буду любить тебя, мой малыш. Мой единственный, самый лучший, самый добрый. Я люблю тебя так, как не думала, что умею. — Значит, я все еще твой сын? — Ты всегда будешь моим сыном, Чонгук-и. Нет ничего, что изменило бы это. Я, наконец, нашел в себе силы подняться. Я сел на кровати напротив мамы, но не посмел посмотреть ей в глаза. Она нашла, что сказать, она снова придала мне сил двигаться. Я знал, что умнее мамы нет никого. — Мне страшно, мамочка. — Я знаю. Прошли секунды, но мне казалось, что годы. Она притянула меня к себе, и я снова утонул в ее объятиях. Мамины объятия никогда не чувствовались так. Так тепло, так спокойно и так целительно. Я будто снова начал жить в тот момент. Я почувствовал, что моя жизнь продолжается. — Я люблю тебя, — снова и снова повторяла мама. Я понял, что она не совсем знает, что сказать. — Ты мой сын, — она говорила именно то, что я хотел слышать, — ты— Она замолчала. Ты уверен? Ты правда влюблен? Ты еще маленький. Ты передумаешь. — Я не думала, что это случится с нами, — горько произнесла она. Я замер. — Я не совсем понимаю, что должна сказать. Я никогда не сталкивалась с подобным. — Ты уже сказала все, что я хотел услышать, — я не был готов слушать ее дальше. Я разомкнул глаза, немного отодвинулся от нее и встал с кровати. Это был конец. Разговора или наших отношений — я не знаю. Но конец чувствовался особенно сильно. — Давай поговорим с утра. Просто знай, что для меня ты — самое важное. Я всегда здесь. Я кивнул. Молча ушел из комнаты и закрыл за собой дверь. Мама боялась сквозняков, всегда говорила, что от них легче всего заболеть. Так, в пятнадцать лет, я понял, что мама такая же, как и я. Она тоже боится и тоже не знает, как вести себя в некоторых ситуациях. Я всегда думал, что она — универсальный боец. На любой вопрос у нее есть ответ. Но это не так. Я не стал любить ее меньше. Она все еще была для меня всем. Просто теперь я знал, что я больше похож на нее, чем думал. На следующее утро, мама готовила завтрак с огромными синяками под глазами. Вяло мешала еду и сахар в чае. Я все думал, когда же она начнет говорить, но она молчала. А я ждал. Сидел за столом и ждал. — Я немного изучила, — наконец заговорила она, — могу я кое-что спросить? — она была, наверное, еще более неуверенная, чем я вчера. Я просто кивнул. — Ты гей? — я подавился своим чаем. Я гей? Я молчал. Не знал, что ответить. Да? Не думаю, мне нравились девочки, я даже хотел жениться на одной красавице лет в десять. Думал, что сделаю это. Нет? Но мне нравится мальчик прямо сейчас. Я не хочу жениться на нем. Выйти замуж? Не знаю. — Не знаю, возможно? — я сам задавался этим вопросом очень долго. А глупые тесты в интернете не помогали совсем. — Я просто знаю, что мне кое-кто нравится. — Мальчик, — поправила мама. Совсем беззлобно, так, как делала, когда я неправильно ставил ударение в словах. — Хочешь поговорить о нем? Может, рассказать побольше? — Может быть. — Он знает о твоих чувствах? — Он думает, что я просто ребенок. Увязался за ним и хожу хвостиком. Ему семнадцать, мам, он треплет меня по голове и спрашивает, знает ли мама, что я гуляю после школы, — говорить это вслух было даже больнее, чем думать об этом. — Конечно он не знает о моих чувствах. Я не хочу, чтобы он смеялся надо мной с друзьями. — Он плохой? — искренне удивилась мама. Я уже знал, каким она представляла его. Эдаким бандитом, перечащим учителям и курящим у забора школы. Но это было не так. Он был хорошим. — Нет, вовсе нет, — я снова начал тараторить, — он очень хороший. Всегда интересуется, как у меня дела, не обижают ли меня. Познакомил со своими друзьями и сказал, что они тоже будут защищать меня. А еще он давал мне ответы на тесты. Ой, — я тут же замолчал. Мама не должна была знать, что я списываю. Почему то сейчас казалось, что списанный тест — проблема вселенского масштаба. Казалось, вот-вот мама нахмурит брови и прочитает лекцию о том, как важно учиться самому и полагаться на себя. Ведь «ты делаешь хуже только самому себе, когда выбираешь списать». Но на ее губах все еще красовалась скромная улыбка. — Думаешь ты тоже ему нравишься? — Не-а, — я продолжил жевать свою немного пресную яичницу, — ни за что. Говорю, я ему как младший брат, он сам так сказал. — А как вы познакомились? — Я— Прогуливал математику. Да, я прогуливал математику, мама. Потому что в прошлый раз учительница отчитала меня за выбившуюся из брюк рубашку и я не хотел идти на урок. — Возможно, я прогуливал урок. И, возможно, но это не точно, это была математика. И, возможно, он тоже прогуливал, но я не уверен. — Чон Чонгук, — она рассмеялась, — я не буду ругать тебя, боже, — мама продолжала хихикать, — так вы оба бандиты. Я слегка улыбнулся. Как будто сейчас мне наконец-то было можно это сделать. Градус неловкости постепенно снижался. Вдруг, мама искренне интересуется тем, кто мне нравится, а не хочет найти причину переубедить меня? — Значит вы оба прогуливали, что было дальше? — Он спросил, почему я не на уроке, я спросил то же самое. Я отчетливо помню тот день. Прошло уже пару месяцев, но я все еще чувствую теплое солнце на коже лица и неудобную лавочку, на которой я то и дело ерзал. Я редко прогуливал, чаще всего из-за болезни, но мама всегда знала об этом. В этот раз я чувствовал себя настоящим нарушителем. Я сидел за школой вот уже двадцать минут, и каждый раз со страхом дергался, когда школьная дверь хлопала. Вдруг они ищут меня? — Прогуливаешь? — я замер. Голос был низкий, но не учительский. Я поднял глаза. Передо мной стоял Он. Черные, как мои, волосы, только уложены почти профессионально. Та же форма, та же школьная сумка. Руки в карманах, рубашка выправлена. Его тоже отругали? Может выгнали? — Дети сейчас такие самостоятельные. — Я не ребенок. И ты тоже прогуливаешь, — было обидно, не сильно, но все же. Я почему-то не хотел быть ребенком в его глазах. Он усмехнулся. Красивый. Первое, что пришло мне в голову. И я испугался. Красивый? С каким пор мальчишек я считаю красивыми? Сильный, смешной, дурак, но не красивый. — Ты прав, я тоже прогуливаю, — он кивнул и сел рядом со мной. Такой спокойный, расслабленный, даже чересчур. Он совсем не переживал, что его поймают? — Литература. А у тебя что? — Математика, — буркнул я. — Математика, — медленно повторил он. Его глаза прикрылись, он обратил лицо к солнцу. Его кожа была золотой. Как будто сверкала в теплых лучах. Ресницы дрожали от яркого света, а волосы раздувал легкий ветер. — Математика важна. Особенно в твоем возрасте. Что вы там проходите? Дроби? — Не знаю, — я пожал плечами, стараясь выглядеть как можно более спокойно. Даже несмотря на то, что он меня не видел. — И хватит говорить про мой возраст. Мне не семь лет. — А сколько? Десять? — Мне пятнадцать. Это не смешно. Если хочешь поиздеваться, найди кого-то другого, — я начинал злиться. Я правда не был настолько уж маленьким. — Хорошо, прости, — он повернулся ко мне. Я не хотел, чтобы он уходил. С ним было спокойно. Я даже перестал переживать, что меня вот-вот схватят за шкирку и потащат к директору. — Так почему ты прогуливаешь? — Учитель не нравится. — Могу понять, — он улыбнулся и я перестал функционировать. Ровный ряд белых зубов, квадратная улыбка, глаза немного сощуренные, то ли от солнца, то ли от смеха. Красивый. — А я просто не люблю литературу. Откуда я могу знать, что хотел сказать автор. — Ага, — я не знал, что еще сказать. В этот момент я вспомнил маму. Она бы придумала, как поддержать разговор. А я не умел. Не умел, как она. Голова была пустая, ни вопросов, ни ответов. Где-то далеко прозвенел звонок. Через десять минут начнется следующий урок. Мне нужно было идти. Я не мог прогулять еще и биологию. — Ну ладно, малец, — его рука коснулась моих волос. Небрежно, неаккуратно. Я хотел по-другому. — Мне пора на химию, — он встал, поправил форму, будто это как-то исправило ситуацию, и достал из кармана телефон, — удачи. И он ушел. Я сидел на скамейке еще минут семь, прежде чем вспомнил, что учебный день еще не закончился, и я вообще-то не могу тратить драгоценные минуты перемены. Весь оставшийся день я думал только о нем. Мама смотрела на меня с улыбкой. Я лишь изредка бросал на нее взгляды во время своего рассказа. — Так неуважительно общался со старшим, — заметила она, и я расширил глаза. Черт. Я редко ругался, хотя мои сверстники позволяли себе мат постоянно. Я даже не подумал, что Он был старше меня, я должен был быть уважительным младшим. Должен был назвать его хотя бы хеном. Поклониться. Мама же учила этому. И в школе учили. — Не переживай, если он ничего не сказал, значит ничего страшного, — она осторожно коснулась моего плеча, — я рядом, — повторила мама вчерашнюю реплику, — если хочешь поговорить, я всегда здесь. Давай посмотрим, как дела будут идти дальше, — она будто успокоилась. Тогда я не понял, из-за чего конкретно она переживала. Сейчас у меня есть два предположения. Она боялась, что я больше не тот, кем был раньше. Или боялась, что Он вел себя неподобающе. Совратил, как говорили мамы из тех видео на Ютубе. В любом случае, в последующие недели она была спокойна, так же слушала меня и даже иногда советовала, как себя вести. Не могу сказать точно, но, может, она надеялась, что это временное помешательство и мне вот-вот надоест. Обидно, но этого я уже не узнаю. Когда мне исполнилось шестнадцать, Он перестал появляться в моей жизни так часто, как раньше. Я знал, что впереди его ждет выпускной и поступление. Знал, что тогда мы не увидим друг друга больше никогда. Знал, что счет идет на недели, и я должен что-то сделать. Но я боялся. Сейчас, оглядываясь назад, я даже рад, что испугался и ничего не предпринял. Наверное, я был бы самым глупым на свете мальчишкой, если бы подошел к нему и начал говорить о каких-то чувствах. К тому же, у Него была девушка. Ну, я думал, что они встречаются, потому что они проводили вместе много времени, а когда я тусил с его друзьями, они отпускали недвусмысленные комментарии. В такие моменты я всегда сильнее вжимался в спинку дивана или кресла, на котором сидел, и опускал голову. Я не был глупым, знал, что о взаимности не мог даже и мечтать. Знал, что он старше, и знал, что та девушка — красивая и умная, могла делать то, о чем я даже боялся думать. Так, когда один из его друзей, сказал, что им бы уже пора переспать, я перестал надеяться на что-либо. Переспать? Значит они уже целовались? Держались за руки, ходили на свидания? Он обнимал ее так, как не обнимал меня? После того случая, я перестал зависать с их компанией. Он еще несколько дней шутил, что да, они оказались слишком взрослыми для него, но я уже не обижался. Он был прав. Потом, еще пару недель, он предлагал все же встретиться с ними и поиграть в приставку, но я отказывался. Я не хотел услышать, что Он все же сделал это. То самое, о чем я даже боялся мечтать. Полюбил ее в ответ. А спустя еще пару месяцев, Он уехал. Мы прощались быстро и скомкано. Он сказал дату мне и всем своим друзьям. Мы стояли возле его дома, пока он упаковывал вещи в машину своего отца. Друзья шутили, что на выходных они пойдут тусить уже в Сеуле, в столице, а я молча считал чемоданы, которые удивительным образом помещались в совсем маленький багажник. Это был конец. Он по-очереди обнял всех своих друзей, я был последним. Мы смотрели друг на друга пару секунд, прежде чем его руки коснулись меня. Я был готов рыдать. Но я больше не плакал. Я так думал. В тот момент я почувствовал себя особенным. В первый раз в жизни я почувствовал себя особенным для него. Хотя и понимал, что причина этому одна — с остальными он увидится уже на этой неделе, а со мной — никогда. Это было прощание. Как я уже сказал, скомканное и глупое. Я поджимал губы и не мог смотреть ему в глаза. Только улыбнулся один раз и сказал короткое «прощай, хен». Не «пока» и не «до свидания». Тогда же я впервые обратился к нему подобным образом. Я знал, что это конец. Хотел сделать его запоминающимся. Хотя и знал, что меня он забудет уже через пару месяцев. Кто такой я? Маленький мальчик, ходивший за ним хвостиком полтора года. Прилип к их компании, навязывался на тусовки, только что не начинал вилять хвостиком. Я был глупым. Глупым и остался. Через пару месяцев после этого, немного оправившись, я начал замечать странную вещь. Свою маму. Я перестал уделять ей так много внимания, как делал раньше. А она не приставала. Мама приняла меня таким, какой я есть, не стала любить меньше, может даже больше. А я не заметил, как ее глаза гасли. Как она перестала шутить, редко танцевала под свои любимые песни по телевизору, почти не заходила поцеловать меня перед сном. В один такой день, когда было совсем мрачно, я подошел к ней и спросил, как дела. Впервые за несколько месяцев. Она обычно улыбнулась и сказала, что устала на работе. Но я видел, что она врет. Тогда я решился на обман. Я проводил ее на работу, лег в кровать, чтобы притвориться спящим на случай, если она что-то забыла. И, спустя полчаса, зашел в ее комнату. Пробрался, если так можно сказать, хотя мне всегда были там рады. Я никогда так быстро не искал что-то. Особенно учитывая, что я не знал, что ищу. Так, в шкафу, в коробке из-под любимых туфель мамы, я обнаружил стопку бумаг, соединенных одной большой скрепкой. Я никогда не лез в документы, мама не разрешала. Но в эти я был обязан сунуть нос. Тогда я узнал, что мама больна. — Хватит рыдать, — мальчик из моего двора особенно сильно стукнул меня по руке. Я и так был в слезах из-за разодранной коленки. Зачем он сделал это? — Маменькин сынок, — дразнился он, — мой папа говорит, что плачут только девчонки, — не унимался мальчик. Он начал показывать мне язык и даже позвал друзей, чтобы они помогли ему. — Это все потому, что у тебя нет папы. Мама выбежала на улицу спустя минут пять. Тех мальчишек уже не было возле меня, а я уже не плакал. Мама обработала мою рану и наклеила на нее пластырь с моим любимым героем. Но ту фразу я помню по сей день. У меня нет папы? Но он есть. Иначе меня бы не было. Я знал, как появляются дети, от меня этого никогда не скрывали. Просто я не знал, где именно он находится. Я всегда получал подарки от него, а мама говорила, что папа любит меня, просто не может быть рядом. Я весь день не находил себе места. Прошарил весь интернет в поисках ответов, которые так и не получил. За час до прихода мамы с работы, я молча сел на кухне и попытался придумать, как именно завести этот разговор. Я боялся того, что она скажет. Одна часть меня жаждала подтверждения. Это бы объяснило ее поведение, ее настроение и состояние. Другая часть меня хотела, чтобы все это оказалось неправдой. Чтобы она обняла меня, сказала, что я не прав, и опять завела разговор не о чем. Рассказала, как дела на работе, спросила, как в школе и на баскетболе. Чтобы в очередной раз отметила, как я вырос, и сказала, что любит меня. Мама вернулась в то же время, что и всегда. Я услышал ключ в двери, потом, как она положила его на столик в прихожей, тяжело выдохнула, снимая легкое пальто и туфли, а затем прошла в гостиную. Я видел, как она осмотрелась, поставила сумку на диван и устремилась на кухню. Заметила меня. Я почувствовал себя нашкодившим щенком, сидящим рядом с разорванной подушкой. На столе лежали бумаги, выписки и счета из больницы, которые я нашел в той чертовой коробке. Мне показалось, что сейчас меня отругают, но мама выглядела так, как будто ругать собрались ее. Я нахмурился, а она опустила глаза. Сейчас она выглядела, как маленькая девочка, скрывавшая что-то от родителей. Мне стало не по себе. Уже через пару секунд она подняла голову, посмотрела мне в глаза. Взгляд ее был твердый и серьезный. — Почему ты копался в моих вещах? Я думала, мы не занимаемся подобным, — я знал, о чем она говорит. Никогда в жизни мама не заходила в мою комнату без стука, а когда мне исполнилось одиннадцать, перестала заходить туда вообще. Я сам убирался, сам разбирал мусор и приносил вещи в стирку. Она никогда не залезала в мой рюкзак, никогда не искала ничего по карманам. Даже после того тяжелого разговора больше года назад, как бы она не переживала, она не искала ответы в моих личных вещах. А я сделал это. В этот момент я понял, что сделал. Я должен был просто спросить. Должен быть задать вопрос напрямую, а не лезть в ее шкаф. Но тогда я так сильно отдалился от нее, что был уверен, что она не скажет правду, даже спроси я у нее. — Мама, что это? — я не хотел выяснять отношения и границы дозволенного. Мне было страшно. — Ты ходишь в больницу? — Я всегда ходила в больницу, Чонгук. И ты ходил со мной, помнишь? Это простой осмотр и— — Это не похоже на счета за простой осмотр, — я чувствовал ком, который собирался в горле, и слезы, копившиеся в глазах. Но я больше не плакал. Пообещал себе больше не плакать. — Просто скажи правду, мамочка, прошу тебя. Ты болеешь? — Чонгук. — Мама. Пожалуйста. Правду, — я говорил отрывисто, пытаясь донести до нее, что сейчас не место для шуток. Она это поняла. — Да, — внутри меня что-то надломилось. Не сломалось, нет. Я все еще был маленьким мальчиком, верившим в чудо. Я хотел верить, что все будет хорошо. Что если она лечится, значит вылечится, поправится. — Чем? — Это не серьезно, дорогой. Просто кое-что во мне барахлит, но врачи говорят, что это поправимо. Она говорила со мной так, будто мне снова пять. Так же она объясняла мне, почему умерла моя любимая бабушка. Я плохо помню старушку, поэтому редко по ней скучаю. «У бабушки барахлило сердечко. Она была старенькая, малыш Чонгук-и. Так случается с людьми, мы не вечны. Главное, что она всегда будет жива в твоих воспоминаниях, в твоем сердце». Тогда я плакал совсем не долго. Скорее всего, просто так и не понял, что мама имела в виду. Просто летом я перестал ездить в большой дом в деревне. А сейчас мама говорила так о себе. Что она скажет дальше? Я боялся. «Мы не вечны, Чонгук». Я знал, что не переживу этого заявления. Знал, что только мама начнет это говорить, я упаду и не встану. Больше никогда. — Что это? Не простуда же. — Это рак. Пожалуй, в тот момент я решил, что жизнь просто издевается надо мной. Я рос без отца. Да, это мало меня тревожило, но дети любили сболтнуть лишнего. Но у маленького меня были мама и бабушка, я любил их больше жизни. А потом не стало бабушки. Но у меня же всегда будет мама? Она будет жить до старости, придет на мою свадьбу, скажет большую речь и поцелует меня. Я приеду к ней в большой дом и мы будем пить чай. Пару месяцев назад я лишился Его. Теперь я лишаюсь мамы? — Не серьезно? — почти вскрикнул я. — Мам, я не маленький, насколько все плохо? — Не плохо, дорогой. Я лечусь, видишь, — она тычет во стопку бумаг, — сомневаюсь, что ты понял что-то оттуда, я тоже не понимаю, но я лечусь, мне становится лучше. Больше энергии, больше желания делать что-то, видишь? — она взмахивает руками, как будто это доказывает ее слова. Я киваю, но вижу правду. Вижу впалые щеки, не сильно, но заметно. Вижу потухшие глаза, еще более худую фигуру и больше седых волос, чем обычно. Ее губы дрожат, будто она вот вот заплачет, но я не даю этому случится. В тот день я обнимал маму. Старался сделать свои объятия хотя бы в половину такими же теплыми и ласковыми, успокаивающими, какие были у нее. Не знаю, получилось ли, но мама не плакала. Сейчас понимаю, пыталась быть сильной. А я стоял там, большой парень, и становился таким маленьким. За пару месяцев до моего семнадцатилетия, мамы не стало. Она быстро угасла. Тогда было тяжело. Сейчас тоже. Просто я хотя бы могу говорить об этом. Она продолжала работать, а я все кричал, говорил, чтобы уволилась, что работа ее в могилу сведет. Но свела не работа. Свел рак. Я потерял ее буквально за полгода. Я видел, как она чахнет. Видел, как худеет, становясь похожей на скелет. Видел, как ее постоянно тошнило, как она уже не могла долго держаться на ногах. А еще видел редкие дни, когда становилось лучше. Когда она, как раньше, вставала до меня, готовила завтрак, мы смотрели фильм, или выходили гулять, если погода позволяла. Мы обсуждали все на свете. Мама пыталась вытянуть из меня какие-то сплетни, толкала наставления, а я наслаждался этой иллюзией. Уже к вечеру ей снова становилось хуже. Снова уколы, снова тошнота, снова больницы. За это время, кстати, там я стал чувствовать себя комфортно. Я знал весь план больницы, знал, где можно спрятаться, и знал, как в считанные минуты попасть в мамину палату из любой точки здания. Но это не помогло. Мама умерла. Держа меня за руку и шепча, что любит. Правильно говорят. Когда теряешь кого-то близкого — теряешь самого себя. Больно. Очень. До сих пор. Всегда будет. В семнадцать лет я остался один. Тогда же появился мой отец. Признаться честно, я думал, что мама врала, что он есть. Лет в шестнадцать я был уверен, что это она присылает подарки и открытки от его имени. Хотя, это было бы даже более депрессивно, чем то, что его не было рядом всю мою жизнь. И так я остался с ним. Папа жил в другой стране с новой семьей. Такая себе американская мечта. Дом с белым забором, красавица жена, ребенок-гордость и большая собака. Я не вписывался туда. Мне так казалось. Хотя та новая женщина и относилась ко мне чудесно, я все равно думал, что это ненадолго. Папе было неловко, он ничего обо мне не знал. А мне было наплевать, я переживал лишь о том, как смогу выучить хоть что-то в школе, не зная языка. В то время, мама часто снилась мне. Обнимала меня и говорила, что я молодец. Что я хорошо держусь, что я могу доверять папе, что я могу исполнить все свои мечты здесь. А потом я просыпался и снова был самым одиноким человеком на земле. Я помнил, как пообещал себе никогда больше не плакать, но в такие ночи я беззвучно рыдал в подушку, стараясь не привлекать внимания людей в доме. Я просыпался опухшим и шутил, не подавал виду. А потом повторял то же самое каждую ночь, на протяжении долгого времени. А потом мне приснился Он. Тот самый Он. Влажная мечта пятнадцатилетнего меня. Тот, из-за которого я признался маме. Я уже начал забывать о нем, когда однажды увидел во сне. Мы сидели на той самой скамейке за школой, солнце ярко светило и, казалось, я даже чувствовал на себе его тепло. Он мягко улыбался, смотрел мне в глаза и держал за руку. Признаюсь честно, я никогда так сильно не расстраивался, что сон закончился. В тот же день я впервые решил найти его в соцсетях. Хотя бы где-нибудь. Хотя бы одним глазком посмотреть на него, всего одно фото, чтобы успокоиться и жить дальше. Мне нужно было увидеть, что он счастливо обнимается с какой-нибудь девушкой. Что он веселится с друзьями или, наконец, исполняет свою мечту, о которой говорил всего один раз. — Кем хочешь быть, когда вырастешь, Чонгук-и? — он хитро улыбался, знал, как на меня действую подобные слова. — Все издеваешься, что я младше? — это было за пару месяцев до его отъезда. — Не знаю, я еще не решил. Мне нравится баскетбол, и тхэквондо. Еще рисовать, петь, играть на барабанах, я много чего пробовал. — И все у тебя получается хорошо? — риторический вопрос, он знал ответ. Всегда говорил, что Чонгук самый «одаренный ребенок» в его окружении. Знал бы он, о чем этот ребенок думал рядом с ним. — Типа того, — я пожал плечами и перевел взгляд на экран телевизора, — а ты? — Фото, — прошептал он, так тихо, будто боялся. Будто не должен был это говорить. — Я хочу быть фотографом. Ну типа, популярным, рубить бабло, — я тогда сморщился от выбранной им формулировки, но сильно удивился. Стоит понимать, что Он был хорош во всем, что включало числа и счет. Именно он дал мне ответы на тест по математике и подготовил к паре тройке контрольных. Именно он объяснял тему, которую в школе объяснили плохо. Я был удивлен. Я думал, что он будет экономистом. Может даже крутым бизнесменом с компанией, занимающейся недвижимостью или машинами. Я видел его на руководящей должности, купающимся в деньгах. Он тоже видел себя там, но с фотоаппаратом в руках. — Неожиданно, — признался я, — ты никогда не говорил. — Поэтому и не говорил, — он пожал плечами и снова взял в руки джойстик, — сохранишь мою тайну? Он смотрел мне в глаза так долго в тот вечер. Мне казалось, что я тону. Задыхаюсь, но дышу. Барахтаюсь, пытаюсь выбраться, но нехотя. Нужно было выбраться тогда. Пошутить, свести определеную атмосферу на нет, но я не смог. Я моргнул пару раз, проследил, как он облизал свои губы, и кивнул. Я был глупым. Глупым и остаюсь. Никогда не мог быть умным и рассудительным рядом с ним. Интересно, думал я, пытаясь найти его Инстаграм, вдруг он уже популярный фотограф, носящий яркий шарф на шее и фотографирующий природу. Или он больше любит фотографировать людей? Может, архитектуру. Я уже почти потерял надежду, когда совершенно случайно увидел похожее лицо на аватарке. Я бы никогда не перепутал. Я начинал забывать его голос, движения, манеру речи, я бы даже мог забыть его имя, но я бы никогда не забыл его лицо. Оно было отпечатано на моем сердце. Даже несмотря на то, что я думал, что пережил это. Я осторожно нажал на аккаунт и понял, что попал. Большая буква V красовалась в описании, и еще пара строчек о том, как он наслаждается жизнью и фотографией. Я улыбнулся. Это был он. Он. С главной фотографии на меня смотрело улыбающееся квадратной улыбкой лицо, два пальца, сложенные в галочку, и растрепанные светлые волосы. Осветлил. Красиво. Я смотрел на этот маленький кружок так долго, что, кажется, перестал видеть все вокруг. Я не мог заставить себя листать страницу. Я боялся того, что могу там найти. С полузакрытыми глазами, я дошел до самой первой фотографии и открыл ее. Мне казалось, что я помню тот день. Он был в школьной форме, еще с темными волосами. Стоял у ворот школы со своими друзьями. Они обнимались и широко улыбались. Не думаю, что в этой фотографии был какой-то глубинный смысл, но я рассматривал ее, будто хотел найти его. Спустя где-то пятнадцать публикаций я понял, что улыбаюсь. Смотрю на его улыбку и улыбаюсь сам. Фото с друзьями, с той самой девушкой, про которую говорили на всех тусовках, с родителями и собакой. Фото дома, улицы, заката и рассвета. Фото двух бокалов вина в каком-то ресторане и миллион фотографий моря. Более качественных, сделанных на фотоаппарат, судя по всему. Мне жутко хотелось узнать, с кем он был на море. Хотелось узнать, с кем он был в том ресторане, кому принадлежал второй бокал вина. Хотелось узнать, кто эти люди, сфотографированные со спины. Хотелось написать, лайкнуть, прокомментировать. Что угодно, чтобы напомнить о себе, но я быстро понял, что не могу. Он уехал. Обнял меня и попрощался. Никогда не писал, не искал. Забыл. Я должен был сделать то же самое. Я вернулся в начало, решил посмотреть еще раз. Последний раз. Нажал на темную фотографию. Быстро понял, что это гостиная в его доме. А потом пригляделся и замер. Это был я. Лохматый, со спины, в темноте, но точно я. Руки тряслись так сильно, что я не попадал по иконкам, боялся случайно нажать на сердечко, но открыл описание. «с Чонгук-и ❤️» Мое сердце стучало так быстро, как не стучало уже много месяцев. Я снова и снова смотрел на два слова, на выбранный эмоджи, и не мог понять, что думать. Что чувствовать. Я начал листать всю ленту снова. Останавливался на каждой фотографии, которая могла включать меня или что-то связанное со мной. Гнал от себя мысли, что это жалко, старался не думать о том, как глупо выгляжу делая это. Фото с игры в баскетбол. «Ненавижу баскетбол» в описании. Фото с какой-то выставки. «Не понимаю искусство». Фотография с соревнования. «Когда тебя позвали на тхэквондо, но это последнее, о чем ты бы хотел думать». Я отбросил телефон. В голове крутилось только одно «что за херня?». Я все еще не позволял себе слишком много материться, мама была бы недовольна. Я наконец-то вернулся в настоящее. Услышал звук посуды с первого этажа и тихие голоса папы и его женщины. Я все еще здесь. Я в другой стране. Я все еще в незнакомом мне доме. Завтра я пойду в школу. Я должен забыть обо всем, что было раньше. Но я не смог. Следующие полгода в школе я раз в несколько дней заходил на его аккаунт. Отрицал, но ждал новых фотографий, каждый раз боясь увидеть их. Смотрел все заново, заучивал фото, заучивал описания к ним, просматривал подписки и подписчиков. Я выглядел как самый настоящий сталкер, но очень долго не мог отказать себе в этом. Мне казалось, что это держит меня на плаву. На самом же деле, оглядываясь назад, это лишь сильнее меня топило. Так, в последние месяцы учебы, я решил состредоточиться на экзаменах. Я должен был сдать их хорошо, чтобы иметь возможность поступить хотя бы куда-нибудь. Я удалил Инстаграм с телефона, скачал программы для углубленного изучения некоторых предметов и пошел на бокс. Я даже нашел себе друга, а вместе с ним еще троих. Они все были корейцами от рождения, но всю жизнь жили здесь. Не знаю, как у меня это получилось, но это помогло. Отвлечься и забыться. *** — Я выложу это, — Чимин ехидно улыбнулся, — пусть все завидуют, — он быстро заходит в Инстаграм и начинает добавлять странные эффекты на мою фотографию. Мы в зале, в котором я занимаюсь пару раз в неделю. Обычно, я делаю это в одиночестве, потому что, вообще-то, увлекся боксом, чтобы отвлечься и очистить мысли. С Чимином это сделать было практически невозможно. Он постоянно болтал. Но иногда это очень помогало. Я снял с рук перчатки и сделал пару больших глотков из своей бутылки. Чимин все еще копался в телефоне, то хмурился, то улыбался. — Скажи свой инстаграм. Я хочу отметить тебя, — я замер на долю секунды, а потом пожал плечами. — У меня его нет, — я ушел в раздевалку, чтобы переодеться. Я бы хотел принять душ, но уже не мог, надо было торопиться на вечерние занятия в университете. — Ты шутишь, — воскликнул Чимин, подскакивая следом за мной, — он есть у всех, друг, у тебя не может не быть аккаунта. Да брось, — он остановил меня, — у меня сто процентов начнут просить твой номер или ник, мне нужно дать народу то, что они просят. — Я не пользуюсь им, не хочу. Раньше был, больше нет, — я старался звучать максимально спокойно. Не хотел, чтобы он думал, что я странный или типа того. Да, на тот момент мы дружили достаточно долго, чтобы я начал доверять Чимину. И я доверял. Но были вещи, о которых я не хотел говорить. Я никогда не рассказывал ему, как точно оказался в Америке, никогда не говорил о своих отношениях с мамой, никогда не говорил про Него. Просто не хотел снова снимать корочку с только-только зажившей царапины. Мне хватало постоянных расспросов Меган, папиной жены. Она старалась. Только чего именно пыталась тогда добиться, я до сих пор не понимаю. Выстроить доверительные отношения? Заменить маму? Понравиться сыну своего нового мужа? Или в этом был холодный расчет? Я не знаю. И тогда не знал. Даже не пытался догадаться. — Понятно, то, о чем мы не говорим, — Чимин поджал губы, и я бы начал чувствовать себя виноватым в тот момент, но он быстро сменил тему, — все ок. Я выкладываю эту фотографию, все начинают течь по твоему телу, я получаю новых подписчиков — план капкан, — он сел на одну из скамеек и облокотился на дверцы шкафчиков, наконец-то убирая телефон, — у тебя еще есть занятия? — Ага, через полчаса. Я быстро переоделся, совершенно не обращая внимания на Чимина. Мы учились в одном университете, но на разных факультетах. До сих пор не понимаю, как нам обоим удалось туда поступить. Я плохо учился, потому что не знал языка, Чимин плохо учился просто потому что плохо учился. Он не был глупым, что самое интересное. Если бы он уделял хотя бы немного внимания урокам, мог бы сидеть в каком-нибудь престижном вузе, носить толстовку с характерной надписью большими буквами и с умным видом посещать все лекции. Ему просто не хотелось. Чимин танцевал. Танцевал всегда, так он сам говорил. С детства увлекался этим, смотрел странные шоу по телевизору с мамой, а потом уговорил ее записать его в какую-нибудь группу. Перепробовал все, пока не остановился на чем-то своем. Поступил в университет, теперь убивался в залах, заучивая хореографию, но удивительным образом радовался этому и жизни. А я поступил туда, куда взяли. С того разговора с Ним в моей жизни ничего не изменилось. Я все так же пробовал все подряд, но не останавливался ни на чем конкретном. Не знал, что буду делать дальше по жизни. Но папа относился к этому спокойно. Видимо, боялся перечить мне каким-либо образом, пытался реабилитироваться за все годы отсутствия. Да, насчёт папы. Я даже не обижался на него. Думаю, я даже не относился к нему, как к отцу. Он был просто мужчиной со своей жизнью, который решил приютить меня по доброте душевной. Да, спустя полтора года, я начинал чувствовать какую-то связь с ним, но не мог говорить о любви. Мы сосуществовали, он готов был отдать любые деньги, что бы я не хотел, а я хотел не многого. Не привык жить на полную катушку в стране, где нет запретов. — Я буду в студии часов до 9, встретишь меня и может пойти к Марку, — Чимин приобнял меня, и убежал в другую сторону. Чимин был хорошим. Правда хорошим. Чья-то мечта, это точно. Возможно, встреть я его в пятнадцать, влюбился бы. Возможно, так было бы даже легче. Чимин гей. На сто и один процент, как говорил он сам. Наверное, встреть я его, избавился бы от половины той боли, которая живет во мне по сей день. Я бы не думал про других девушек, возможно, даже признался бы ему. Странно рассказывать об этом, но когда мы только познакомились, я даже думал, что он нравится мне. Я ошибался. Попросту принял дружелюбие за романтическое влечение. Конечно, от себя я другого и не ожидал. Я был совершенно не подкован в делах сердечных. В детстве я хотел жениться на девочке, в пятнадцать мне понравился мальчик на два года старше. С тех пор я даже не думал о том, чтобы смотреть на кого-то в подобном ключе. Мне хотелось быть его другом, хотелось иметь такого человека в окружении. Я чуть не совершил большую ошибку. Вовремя разобрался в этом. В девять часов я уже ждал Чимина у его студии. Чимин никогда не признается, но его жизнь тоже шла по одному месту. Он никогда не ходил один по вечерам, потому что был парень, который крайне навязчиво хотел стать его парнем. Я догадался сам. Так же догадался, что мои фотографии, то и дело отсвечивающие в профиле Чимина, были лишь отвлечением. Он все пытался доказать ему, что он не один, что не нужно ходить за ним и провожать до дома. Родителям не говорил, с друзьями только шутил об этом. Постоянно кидал странные предложения вернуться к корням, уехать вместе в Корею и зажить спокойной жизнью. Я смеялся, друзья тоже, но в глубине души понимал, что ему тяжело. Просто помочь ничем не мог. — Мой верный сторожевой пёс Чонгук-и, — слышать это прозвище от кого-то, кроме мамы и Него было странно, но я начинал привыкать. К Чимину я вообще быстро привык. — Я готов идти. Марк уже полчаса обрывает мой телефон, спрашивая, приведу ли я тебя. Пара девчонок увидели мой пост и очень хотят с тобой познакомится. Только я тебе не говорил. Да, кстати, Чимин тогда еще не знал, что я мало интересуюсь девушками. Отношениями в целом. Я знал, что он не осудит, знал, что поймёт, сам был в такой же ситуации. Но так же я знал, что тогда поток постоянных предложений познакомить меня с кем-то лишь увеличился бы. Это Чимин, он хочет помочь всем, кроме себя. Это я тоже понял сам. Я только успел закатить глаза, когда он уже начал смеяться. Его чуть неровные белые зубы освещали нам путь, и я тоже невольно начал улыбаться. Чимин так действует на людей. Вокруг него всегда непередаваемо светлая аура. — Знаю, знаю. И молчу. Просто пойдем, выпьем пива, зарубимся в приставку, ты послушаешь мое нытье про очередное неудачное свидание, и мы счастливо отправимся спать к тебе в общагу, — он положил руку на мои плечи и потащил к нужному дому. То, что происходило тогда в доме одногруппника Чимина, сложно было назвать междусобойчиком. Это не была та самая вечеринка из американских фильмов про неугомонных подростков, у которых родители уехали, но все же. Человек пятнадцать, может двадцать, помимо нас с Чимином, бродили по дому. Играла негромкая музыка, все точно знали друга друга. Много пива, какие-то игры и приглушенный свет. Наверное, тогда я должен был расслабиться и получить удовольствие от происходящего, но мои мысли были совсем не там. Я всегда думал. Поток в голове не прекращался никогда. Казалось, даже когда я спал, я думал. О будущем, о прошлом, о настоящем. Старательно отбирал воспоминания, чтобы не касаться того, что приносит неприятные ощущения. Но все же думал. И все шло хорошо, я даже успел отключить голову минут на десять, пока не пришли еще пара человек. Я не обратил внимания сначала, но когда бросил взгляд на диван, мои колени подкосились. Я не был уверен, правда ли это, или может я спал, но в тот момент все казалось настоящим. Я видел светлую макушку, видел длинные пальцы, тонкие браслеты на запястьях и медовую кожу. Я думал, что умираю, стоя у барной стойки на небольшой кухне, все еще толкая в себя пиво. Я не слышал Чимина, не слышал музыку, хотел подойти и убедиться, но боялся. А потом тот парень обернулся. И сон закончился. Это был не Он. Другой парень, так поразительно похожий со спины, но с совершенно другим лицом. Тонкие черты, большие, круглые, голубые глаза и губы-ниточки. Он был красив, я не мог этого отрицать, но не так. Я хотел, чтобы это был Он. И одновременно боялся этого больше всего на свете. Я не был готов. В тот вечер я впервые поцеловал парня. Думаю ли я об этом до сих пор? Да, постоянно. Стыдно ли мне, что пытался им закрыть дыру в сердце? Отчасти. Но я не натворил непоправимого. Простой поцелуй в темном коридоре, а потом одна сигарета на двоих. Мы больше никогда не виделись, даже не разговаривали. Я не узнавал, где он учится, а он не рассказывал. Лишь сказал, что об этом никто не должен знать. А я согласился. Согласился, потому что сам этого не хотел. В ту ночь, лежа с Чимином в одной кровати, я говорил без умолку. Я все говорил и говорил, рассказывал обо всем, о чем боялся говорить до этого. О маме, о смерти, об одиночестве, отце, о Нем. Я рассказал Чимину все, от и до. А Чимин слушал. Молча слушал, боясь вставить слово или перебить. Потом мы долго обнимались и, я не помню, может, я даже пустил слезу. От облегчения, как сейчас уже понял. Тогда мне казалось, что я слабый. Сейчас я понимаю, что это был поступок сильного человека. Открыться и довериться тому, кто доверия заслуживал. Мы с Чимином больше никогда не говорили об этом, Чимин не предлагал ни с кем меня познакомить, лишь изредка смотрел грустными глазами, когда я в очередной раз уходил в себя. Но мы стали ближе, это точно. *** Итак, спустя несколько лет, я закончил университет. Как и Чимин. Только он знал, что будет делать дальше. Нашел студию, устроился туда сначала на добровольных началах, обучал детишек танцам, потом начал зарабатывать деньги и получил возможность ставить хореографии. Я же остался там, где был. Устроился в кофейню, подрабатывал тренером по боксу в зале, начал набивать татуировки на руке, сделал пару пирсингов. Мама бы не узнала меня, увидев тогда. Я думал о ней все так же часто. Но еще чаще начал думать о Нем. После того случая с поцелуем, я снова скачал Инстаграм на телефон и понял, что не могу держаться подальше. Я начал искать намеки во всех постах, пытался найти упоминания о себе, но сдерживал себя от просмотра историй. Все еще держался в тени, не ставил лайки и не подписывался. Знал, что это была обычная слежка за человеком, который меня не помнит, но не мог себя остановить. Иногда было легче, иногда тяжелее. А потом папа решил показать моей младшей сестре свою родину. Десятилетняя Алиса грезила поездкой в Корею, просила маму и папу отвезти ее туда на День Рождения, Новый Год, Рождество, День Благодарения и даже День Святого Патрика. Праздник был не важен, он бы поехала туда и во Всемирный день грязных носков, если бы родители согласились. И они согласились. А я не хотел. Не хотел возвращаться в Корею. Сеул, и тем более мой родной город, не были для меня пределом мечтаний. Я знал, окажись я там, точно сломаюсь, не смогу держать себя в руках и упаду там, где жили и гуляли мы с мамой. Наверное, я никогда не смогу идти дальше, отпустить ее окончательно. И как бы часто мне не говорили, что так будет лучше и для меня, и для, прости Господи, нее, я не хотел ее отпускать. Мама говорила, что все хорошо, пока мертвые живы в нашей душе и сердце. Мама была жива для меня. А отпустив ее, я бы признал, что ее больше нет. Итак, летом, перед моим двадцатитрехлетием, мы собрали чемоданы и сели на самолет. Долгие часы в воздухе и мы приземлились там, где началась моя история. Точнее, в стране, где она началась. В Сеуле я был лишь однажды. Его не знал и знать не хотел. Алиса была в восторге, Меган и папа улыбались, смотря на нее, а я не мог перестать думать о том, что порчу им атмосферу своим хмурым лицом. — Сходи в клуб, — предлагал Чимин, когда мы говорили с ним по телефону, — или в парк. Господи, просто выпей где-нибудь кофе. Твой номер в отеле уже устал от тебя. А еще, я уверен, ты изрисовал уже несколько блокнотов своими эскизами, — он был прав. Я сидел в номере последние несколько дней, рисовал, заказывал еду прямо туда и боялся выходить на улицу. Казалось, что я не смогу говорить на корейском. Казалось, что я белая ворона в родной стране. — Не хочу один, — я закатил глаза, хотя и знал, что Чимин этого не увидит. — Познакомься с кем-нибудь, — не унимался он, — серьезно, я все понимаю, но ты просираешь молодость, друг мой, — деловито объяснял Чимин, — сейчас твое время для новых знакомств и беспорядочных связей, — не знаю, почему он говорил об этом, как будто со знанием дела. Сам он был глубоко одинок уже не первый год, вообще ни с кем не знакомился, а гулять выходил только с друзьями. — Ты мне не советчик, — я посмеялся, но задумался над словами друга. Чимин был прав. Мне нужно было развеяться. Я на каникулах, на заслуженных каникулах, которые оплачиваю не я. О чем еще можно мечтать? Я могу съездить в горы, к морю, погулять по пляжу, пообщаться с новыми людьми и выпить пару коктейлей в каком-нибудь ресторане. Наконец-то не думать, как правильно сформулировать предложение, потому что тут все вообще-то говорят на моем языке. — Ты прав, — озвучил я мысли тогда. Чимин замолчал на пару секунд. Кажется, он, как и я, не поверил моим слова. — Да, уже можешь удивляться. Я съезжу в свой родной город. — Немного не то, что я имел в виду, но окей. Позвони мне уже оттуда и пришли побольше фоток. Мои подписчики жаждут увидеть тебя в одних шортах. — Фу, — фыркнул я, — спасибо, люблю, пока, — я скинул звонок и достал рюкзак из шкафа. Закинул в него самое необходимое и позвонил папе. Он был немного удивлен моим решением, потому что они и сами собирались ехать в Тэгу через недельку другую, но против не был. К тому же, я собирался совершить мини путешествие на свои накопленные деньги, а сообщал просто чтобы они не испугались, когда не найдут меня на привычном месте. Должен признать, согласие папы на все мои авантюры в то время очень помогало. Он не был против тату, моей работы в кафе и бокса. Поддержал, когда я решил проколоть губу, бровь, нос, а потом передумал насчёт носа. Он боялся, что я обижаюсь, а я боялся, что надоем ему. Тем не менее, мы существовали в полной гармонии и, если бы не он, я бы точно загнулся тогда. Приехав в Тэгу, сев в какой-то кафешке, я вдруг осознал, что все в порядке. Я так боялся возвращаться сюда, так боялся снова оказаться на родной земле и в родном городе, что забил свою голову бессмысленными переживаниями. Все было хорошо. Я был снова в Корее, разговаривал с людьми на корейском и, обычно недружелюбные, кассиры казались просто душками. Я немного скучал по Чимину и других друзьям. Скучал по своей груше и даже по кофе машине. Но я был счастлив сейчас, в этом моменте. Легкий ветер трепал мои волосы, солнце обжигало голые руки и ноги, немного краснело лицо, но я был счастлив. Наверное, я бы даже остался здесь, если бы было не жалко терять все, что построил там, в другой стране. Выпив холодный американо, я оставил чаевые на столе и ушел. Гулял по городу, немного задыхаясь от жары, но наслаждаясь вынужденным одиночеством. Почему-то Тэгу, который должен был угнетать, раскрывал новые части моей души. Те, которые я думал, что потерял. Я достаточно долго простоял у нашей старой квартиры. Она принадлежала мне после смерти мамы, но я продал ее, когда мне исполнилось девятнадцать. Я не хотел возвращаться сюда, поэтому деньги отложил на счет. Я прогулялся вдоль улочек, зашел в магазин за холодной водой и отправился в парк. Туда, где побольше деревьев и поменьше народа. Мне был жизненно необходим тенек и прохладный ветер. Дойдя до парка, я достал телефон, сверил разницу во времени и, решив, что сон Чимину не так уж и необходим, набрал его номер. Спустя примерно шесть гудков, я услышал его хриплый голос. — Ты совсем сдурел? — он был недоволен, на что я лишь посмеялся. — Ты время видел? — Я отправил тебе фото, ты не ответил, я решил позвонить, — я улыбался так широко сейчас, что мои щеки начинали болеть. Чимин далеко, он не сможет убить меня, даже если очень захочет. А эмоциями я с ним поделиться хотел очень сильно. — Че у тебя голос какой радостный? Познакомился с кем-то? — Очень смешно, — я закатил глаза, — я в Тэгу, в каком-то новом парке, не знаю, раньше его тут не было. Наконец-то нашел тень после скитаний по всей территории, отправил тебе фотографию, а ты молчишь, — я глазами заприметил лавочку метрах в тридцати от меня и направился к ней. — Конечно я молчу, шесть утра, — я услышал, как Чимин зевнул, — давай я сейчас посмотрю твою фотографию— — Чонгук? Я замер. Остановился на месте. Чимина слышал уже где-то очень далеко, воздух из груди будто ногами выбили. Что я говорил? Что могу забыть Его голос? Я соврал. Не могу. Не забыл. Никогда не забуду. — Ты че молчишь, дуралей? Я отвечу минут через пять, мне срочно надо отли— — Чимин, это он, я перезвоню, — я слышал, как Чимин что-то кричал в трубку, как спрашивал, что я имею в виду, но я уже отложил телефон в карман. Я так и остался стоять спиной к катастрофе. К тому, кто перевернул мою жизнь, даже не подозревая об этом. Я был уверен. В этот раз я был уверен на сто процентов, что это он. Я не видел ни цвета волос, ни лица, ни украшений, но я знал. — Извините? — по всему моему телу пробежались мурашки, кровь отлила от лица, а руки стали холодными, будто на улице минус двадцать. — Я ошибся, простите. Я не знал, куда себя деть. Знал, что Он все еще стоит у меня за спиной и будто на автопилоте развернулся. Глаза в глаза. Никогда я не чувствовал ничего подобного. Пожалуй, эту боль я не могу сравнить ни с чем. Приятная и такая обжигающая одновременно. Темные глаза, светлые волосы, медовая кожа, пухлые губы, пара родинок, которые иногда снились мне, и дрожащие ресницы. Он. — Или не ошибся, — совсем тихо проговорил Он, — ты не помнишь меня, да? — он выглядел неловко, сконфужено, его рука лежала на затылке, осторожно чесала его. На нем были светлые шорты, рубашка и тапочки. Из большой сумки торчал ремешок фотоаппарата, а волосы были забраны солнечными очками. Я все так же молчал. У меня будто бы не было сил говорить. Я только смотрел. Пожирал глазами, стараясь запомнить каждую деталь, будто вот-вот проснусь в своей комнате в доме отца. Один. — Мы познакомились у школы, ты прогуливал ма— — Я помню тебя, Тэхен, — мне хотелось, чтобы он говорил и говорил, чтобы его голос проникал все глубже мне под кожу. В тот момент я не слышал криков детей, не слышал ветра, шума листвы. Не чувствовал знойной жары, не чувствовал, как по моему лбу стекал пот, а отросшие волосы неприятно липли к шее. Я видел и слышал только Его. Красивый. Все такой же. Нет, даже еще красивее. Я был одержим, серьезно и нездорово. Я был болен. Только им одним. Я не хотел выздоравливать. — О, тогда почему, — он замолчал на мгновение, — я, если честно, немного в шоке, — признался парень. Он подошел чуть ближе, а я еле сдержал себя от того, чтобы сделать пару шагов назад. Боялся, что окажись он возле меня, коснись он меня, не дай Бог, я развалюсь. Начну рыдать. Я точно ненормальный. — Ты так изменился, Чонгук-и. Я могу тебя так называть? Хотя ты мало похож на того мальчика. Все эти тату, и ты стал намного больше. Я еле узнал тебя, услышал голос, обернулся, чуть фотик не выронил. Клянусь, у меня челюсть отвисла, — он делал так раньше. Тараторил. Говорил все, что лезет в голову. Я уже забыл, каково это — слушать его. Слышать его. Быть рядом с ним. — Если ты ничего не скажешь, я подумаю, что у меня глюки, или типа того. — Ты тоже изменился, — в тот момент я хотел ударить себя. Неужели я не смог придумать ничего получше? Его лицо вытянулось. Он был удивлен моей репликой. Но уже через секунду он улыбался. А я внимал. Внимал это улыбку, ту же квадратную, тот же ряд былых зубов, только теперь еще морщинки в уголках глаз. На его лице не было прежней опухлости, весь он был худее. Вытянулся, вырос. В тот момент я вспомнил, что он был все еще старше меня. Красивый, красивый, красивый. Я не мог думать ни о чем другом. — Да, это все цвет волос. Все говорят, что я вообще на себя не похож. Странно, ведь по сути ничего не изменилось. Думаешь, стоит вернуть старый? Но я так намного интереснее. — Ты очень красивый, — я перестал отдавать отчет своим действиям и словам ровно в тот момент. Я будто снова был шестнадцатилетним влюбленным дурачком. — Оу, — он замялся. Не знаю, было ли ему некомфортно от моих слов, но я не увидел отвращения в карих глазах. — Ты, видимо, редко смотришься в зеркало. Где мой Чонгук-и, куда ты дел щечки? И когда ты успел так вымахать. Он был прав. Я был выше него, не намного, но все же. И больше. Точно больше. Я представил, как бы он чувствовался, обними я его прямо сейчас. — Шесть лет прошло, — горько напомнил я. Мне не нравилось, как звучал мой голос. И не нравилось число, которое я произнес. Я шесть лет мечтал об этой встрече. Скрывал ото всех, от самого себя, но в тайне надеялся. Прошло слишком много времени. — Когда ты это говоришь вслух, звучит еще страшнее, — он посмеивался, но я видел все его эмоции. Когда я этому научился? Раньше я никогда не понимал, о чем он думает и что чувствует. — Я часто вспоминал тебя, хен. Он несильно дернулся, снова смотря мне в глаза. А я только сейчас обратил внимание на его трясущиеся руки. Видимо, он был удивлен и напуган так же сильно, как и я. — Что это, ты никогда меня так не называл, — он опустил глаза, я открыл рот, чтобы напомнить, но он заговорил раньше, — только когда мы прощались. — Точно. — Было грустно в тот день, — он снова неловко почесал затылок и начал раскачиваться с пятки на носок, — хен из меня никудышный. — Чего? — Чего-чего, Чонгук-и. Ничему не научил, расстроился, как нюня. Стою тут, даже не знаю, что сказать тебе. А ты вон какой. Забитый весь рисунками, волосы отрастил. Это что, губу проколол? Капец, выглядишь старше меня, — и вот он снова тараторил, — не удивлюсь, если девчонки вешаются на тебя. Но ты поосторожнее с этим, знаешь, как бывает. — Мне не интересно это, — я понимал, что звучу тупо. Очень хотел сбавить градус неловкости, спасти ситуацию, вспомнил маму, и вновь понял, что не умею так, как умела она. Шесть лет прошло, а я все тот же. Необщительный и маленький. Блять. Даже в голове материться на люблю, но по-другому не мог. — Фотографируешь? — я пытался улыбнуться, получилось плохо. — Ага. И мы снова замолчали. Молчали минуту, не меньше. Это я точно говорю, считал в голове в тот момент. Не знаю, зачем, мне нужно было чем-то заполнить свои мысли. — Можно я обниму тебя? — сам не понял, как сказал это. Казалось даже, что я в голове это произнес, но по его лицу понял, что нет — вслух. — Да, пожалуйста. И я сделал это. Сократил расстояние и обнял его. Впервые за много лет. Если честно, даже не помню, обнимались ли мы, когда я был младше. Вообще уже ничего не помню. В тот момент я был уверен только в том моменте. Я чувствовал его тепло, его мягкую кожу, чувствовал, как стучит его сердце. Уверен, что он и мое чувствовал. Он немного поерзал, высвободил руки и обвил мою шею. Я улетал. Куда-то очень далеко. Так быстро переживания не покидали меня никогда. Мне казалось, что вот они были — и вот их нет. Я чувствовал его дыхание на своей шее, чувствовал, как он расслабляется и начинает дышать размереннее. Я подстроился под его ритм и закрыл глаза. Не знаю, сколько мы обнимались. Сколько стояли там, в тени дерева в парке Тэгу. Не знаю, сколько людей прошло мимо нас, но я хотел, чтобы это не заканчивалось никогда. Я чувствовал, как вибрирует мой телефон в кармане, знал, что это Чимин разрывает трубку и не спит в шесть утра. Я хотел ответить ему, но не сейчас. Сейчас я хотел держать Его в своих объятиях. Тепло. — Я тоже часто вспоминал тебя, — прошептал он мне на ухо, — хотел написать тебе, но не решался. Думал, зачем оно тебе, — его голос чуть хрипел, от этого казался еще ниже. Никогда не думал, что окажусь в такой ситуации. — А потом, когда собрался, позвонил, мне сказали, что этот номер уже не принадлежит тебе. Я не мог поверить своим ушам. Я точно спал. Он скучал по мне? Пытался позвонить? Хотел позвонить? Тогда я ругал себя за то, что сменил номер. Я должен был оставить его, должен был купить телефон на две карты, чтобы звонки проходили. Тогда бы я не упустил тот звонок. Я бы поговорил с ним. Возможно, даже набрался бы смелости признаться. — Ты переехал? Я пытался узнавать, но ты ни с кем не общался. Я молчал. Не знал, что ответить. Ведь если рассказывать, то понадобится слишком много времени. Я был уверен, что у нас этого времени нет. — Давно уже, — выдохнул я. Мы все еще держали друг друга в объятиях. Не хотелось отпускать. Будто отпустишь и он исчезнет. — Пришлось уехать к папе. — К папе? — Ага, — я уже знал, какой вопрос будет следующим. Но он все не задавал его. Неужели ждал, что я сам скажу? Нет, мне не хватит духу. Мыслей так много, но я пытался сосредоточиться на одной. Что я чувствую сейчас? Я все так же влюблен? Я все так же хочу быть с ним? Он привлекает меня как парень? Я люблю его? Или скучаю по тому, каким он был раньше, каким он делал меня — смелым, беззаботным, расслабленным. Я так хотел найти ответы на эти вопросы, что сжал его чуть сильнее и тут же отпустил. Мне нужно было знать, что я не сошел с ума. Я должен был убедиться, что не стою один в этом парке, не разговариваю сам с собой. Зажмурился и быстро открыл глаза. Он все еще тут. Смотрит на меня немного грустными, сильно удивленными глазами, поджимает губы. Теперь его поза более уверенная. Мягкая и твердая одновременно. Весь он полон противоречий. Он не дергался, не дрожал, не бегал глазами по парку, окружающему его. Он смотрел прямо на меня. Рассматривал, я бы даже сказал. Я видел, как его глаза опускались по чернилам на моей руке, скользили по чистой коже на второй руке. Задевали губы и колечко в них, бровь, глаза, путались в волосах, все еще чуть кудрявых, но куда более длинных, чем прежде. Я видел, как он скользил взглядом ниже по телу, к футболке, спортивным шортам, ногам. Я чувствовал себя обнаженным, но не физически. Моя душа была открыта перед ним. — Я хочу спросить, но не хочу давить на больное, — наконец выдал он. — Моя мама умерла. Мне было почти семнадцать. После того, как ты уехал. У нее был рак. Казалось, я впервые произнес это так спокойной в тот день. Нарочито спокойно, я был вовсе не в порядке. Лучше, чем шесть лет назад и даже лучше, чем год назад, но подобные вещи не проходят бесследно. Это всегда будет жить во мне. Я знал это тогда и знаю сейчас. — Мне жаль, — он подошел ближе и положил руки мне на щеки. Чуть сжал их, заставляя мои губы сложиться в забавную «уточку». — Ты большой молодец Чонгук-и. Как твой хен, я горжусь тобой. Такой сильный, взрослый. Да, пожалуй, я определенно был влюблен в него тогда. На все мои вопросы у него нашлись ответы, даже несмотря на то, что я их не задавал. — Получается, тебе вот-вот исполнится двадцать три? — он отошел и сел на скамейку, ставя сумку рядом с собой. Теперь я видел, что из нее торчала не только камера, но и пара блокнотов, ноутбук. Я сел рядом и постарался незаметно поглядывать на него. Почти что подсматривать. Как будто поймай он меня, отругает. Я ненароком вспомнил тот день, когда мы встретились. Солнце таяло на его коже, а та будто блестела. Ресницы дрожали, глаза были прикрыты. Губы искривлены в легкой улыбке, волосы откинуты со лба. Я проследил за движением его губ, но не понимал, что он говорит. Опять смотрел на родинки, запоминал их, будто не заучил еще шесть лет назад. О чем он думал? Что в его голове? Есть ли что-то, что он хотел сказать, но боялся? Я все еще ребенок для него? Даже когда выгляжу больше? Даже когда мне почти двадцать три? Черт, он задал вопрос. — Все верно, — я отвернулся и расслабился на скамейке, так же, как он, — а что? — Интересно, правильно ли я посчитал. — О, не сомневаюсь, что Ты правильно посчитал. — Смешно, — он хмыкнул, — а как у тебя с математикой? Прогуливаешь? — Я давно закончил школу, хен. Универ тоже. Никакой больше математики для меня, — чувствовал тогда, как наши колени касаются друг друга. Это что-то совершенно новое. — Разве что количество зерен пересчитывать, может, удары по груше, — сам за собой заметил, насколько более расслабленным я становился рядом с ним. — Ходишь в зал? — он поднял одну бровь. — Хотя, глупый вопрос. Конечно ты ходишь в зал. Мы молчали. Достаточно долго. Прямо как тогда, когда встретились. Мне даже казалось, что я слышу звонок с урока где-то далеко. И вот сейчас он скажет, что ему пора идти, а я останусь позади. Возможно, никогда больше не встречу его. Может оно и к лучшему? Не знаю, чего ожидал от этой встречи. Так долго тайно мечтал о ней, грезил этими моментами. Ради чего? Думал, что он тут же начнет признаваться, как тайно был влюблен в неуклюжего пухлого меня? Фу, точно нет. Я уеду через пару недель, я знал это. Тогда почему я все еще сижу здесь? Неужели так сильно не хочу отпускать этот мнимый остров спокойствия? — Я должен угостить тебя ужином, Чонгук-и, — выдохнул Тэхен. И я был согласен. Заранее согласен на все, что он мог предложить. В тот же вечер я снял себе номер в каком-то не очень дорогом отеле. Закинул туда все вещи и несколько часов кряду пытался решить, какую из трех футболок, которые я взял с собой, я могу надеть на ужин с бывшим другом. Ту, у которой пятно от кетчупа? Конечно ее, молодец Чонгук. Я ругал себя голосом Чимина в тот вечер. А потом меня ругал Чимин. — То есть, ты хочешь мне сказать, что любовь всей твоей жизни, тот, чье имя нельзя называть, встретил тебя сегодня в парке, позвал на ужин, а ты даже не додумался зайти в магазин и купить рубашку? — он почти кричал в трубку. Я ожидал как раз чего-то такого от Чимина. Он был в своем репертуаре. — Тебе не кажется, что рубашка — это как-то слишком для ужина двух друзей, которые не виделись шесть лет? — я сел на кровать, но встал уже через секунду, места себе не находил с тех пор, как мы разошлись и обменялись номерами. Договорились встретиться через пару часов, когда жара спадет. — Мне напомнить, что ты пытаешься соблазнить его, а не рассказать хену, как хорошо тебе жилось? — Чимин! — Что Чимин? Послушай меня хоть раз и надень ту дурацкую черную футболку. Одну из миллиона, с надписью сзади. — Ты же говорил, что нужна рубашка, — я уже лез в рюкзак. — У тебя ее нет. А в черном ты выглядишь сексуально. Он точно не устоит. — Фу, я отключаюсь. — Да брось, кто еще тебе поможет. Я не дослушал его уже во второй раз за день. Я смотрел в маленькое зеркало в своем номере, пытаясь уложить волосы, когда мой телефон зазвонил. В тишине этот звук испугал меня сильнее, чем я мог предположить. Я знал, кто звонит, от этого становилось еще страшнее. Я буквально подлетел к телефону, быстро нажал на зелёную кнопку и снова услышал его голос. Он говорил, что через пару минут будет внизу, я лишь несколько раз положительно промычал и отложил телефон. Тогда я решил, что сегодня должен быть уверенным в себе. Я должен отбросить старого себя, неуклюжего, маленького, подбирающего слова. Я должен был показать ему, что изменился, что пора переставать видеть во мне ребенка и младшего брата. Я еще раз посмотрел в зеркало, оценил незамысловатый образ, состоящий из черной футболки и черных джинс, поправил волосы, которые так и не удалось уложить, и взял ключ от номера. С собой у меня была лишь карта и телефон. Я не знал, когда вернусь сюда, но точно знал, какую цель преследую. Я другой. Я изменился. Внешне и внутренне. Он должен был это увидеть и понять. Чимин был отчасти прав. Может я и не собирался соблазнить его в тот день, но заставить чувствовать хотя бы маленькую долю того, что чувствовал сам, очень хотел. Он стоял у главных дверей, когда я спустился. В его руке была сигарета. Я чуть поморщился. Мама была права, он тот еще хулиган. Но я воспользовался тем, что он был повернут ко мне спиной. Дал себе минуту рассмотреть. Голубые джинсы, белая футболка, сверху легкий кардиган. На запястьях все те же браслеты, на ногах кеды. Он был белым пятном на улицах Тэгу, особенно учитывая его новый цвет волос. — Эй, — окликнул его я, обращая на себя внимание. Он обернулся и тут же широко улыбнулся. Может всего на долю секунды, но я видел, как он снова оценивающе оглядел меня. Совсем не в негативном ключе, наоборот, я почувствовал уверенность от того, что ему тоже было интересно. Возможно, все же стоило сходить в магазин. — Давно стоишь? — Меньше минуты, — он снова затянулся и посмотрел мне в глаза, — не против? — я отрицательно покачал головой. Было в этом что-то красивое. В том, как его длинные пальцы обхватывали коричневую сигарету, а губы сжимали фильтр. Я следил. Абсолютно без зазрения совести. — Давно куришь? — Со второго курса, — он пожал плечами, — друзья дали попробовать, а мне понравилось. Если ты против, я не буду, мне не сложно. Иногда только балуюсь. — Нет, нет, все нормально. Я не тороплю тебя, — я выставил руки вперед, как бы подтверждая свои слова. Мне даже нравилось наблюдать за ним курящим. Было в моем желании смотреть на это бесконечно что-то извращенное. Он был красив даже когда курил. Спустя пару минут мы выдвинулись к ресторану. Скорее даже небольшому кафе. Видимо, Тэхен часто здесь бывал, знал, что людей будет не много, что даже странно для вечера субботы. Во всем, что мы делали, таилась неуверенность. Я хотел быть выше и сильнее этого, хотел доказать что-то не только ему, но и себе. Получается, я не могу? Получается, рядом с ним я всегда буду тем парнем на два года младше? — Не против? — я поднял глаза на Тэхена, потому что не понял, на что именно он просит разрешения. В его руке был телефон, видимо, с открытой камерой. Она указывала на стол. — Конечно, — я убрал руки, чтобы не попасть в кадр, но он помотал головой и попросил вернуть их. Во мне теплилась надежда, что это фото окажется в его профиле. Что люди увидят мои тату на пальцах. Да, никто не знал о них, но почему-то эта мысль вызывала во мне улыбку. — Я выкладываю много всего в Инстаграм. Оттуда чаще всего приходят клиенты для съемки, — я еле сдержался, чтобы не сказать «я знаю». Потому что я знал. Я, наверное, даже мог бы наизусть рассказать обо всех его фотографиях и подписях к ним. Но я бы никогда этого не сделал. Это бы раскрыло меня. — Мои друзья уже привыкли, что я постоянно тычу им камеру в лицо. Придется просто смириться с этим, — он подмигнул мне. Мне тоже стоит смириться с этим? Если Тэхен захочет сфотографировать меня, я буду готов в любой момент. Только бы он не пропадал. — Расскажешь, чем занимался? Куда переехал? — Эм, — я осмотрелся, будто нас мог кто-то подслушивать. У меня никогда не было паранойи и в этом случае тоже. Я просто искал ответы в незнакомых мне стенах кафе. Как будто хоть кто-то смог бы ответить мне. — Ну, я окончил универ, но так и не придумал, чего хочу дальше. Работаю в кофейне, подрабатываю в зале, учу людей боксировать, рисую эскизы для тату, один мой друг работает в тату-салоне. Везде по чуть-чуть. — Бокс это круто, — выдохнул он, — тебе нужно научить и меня. Хотя бы парочке приемов, — я несколько раз кивнул. — Так, куда ты переехал? — Америка, — совсем тихо проговорил я. Немного боялся произносить это вслух, слишком далеко. Слишком нереально. — Мой папа, как оказалось, жил там. Новая женщина, новый ребенок. — Ауч. — Не-а, все нормально. Он тоже думает, что я обижаюсь, или типа того, но я не думаю, что когда-либо начну воспринимать его как отца, а не как простого опекуна. Не подумай, я ему благодарен, он многое для меня сделал, но— — Все равно недостаточно, — он кивал будто сам себе, — он не заменит настоящего родителя. — Точно. А ты? Я говорил робко. Точно помню, как это было. Голос дрожал, я не знал, хочу ли услышать ответ. Моя жизнь остановилась после смерти мамы. Я не искал новых знакомств или друзей, не искал себя, просто существовал, плыл по течению. Я пытался влиться в новый коллектив, одновременно совсем не стараясь этого сделать. Моей главной целью было выучить язык, чтобы иметь возможность учиться хоть где-то. Я ни с кем не встречался, ни разу не ходил на свидания. Мой единственный поцелуй был с фантомным привкусом горечи. А он жил. Он уехал в университет, окончил его на два года раньше меня, работал, судя по всему, фотографом. У него были новые друзья, подруги, отношения. В этом я был уверен. Ни за что в жизни бы не поверил, что у Тэхена не было отношений. Он красил волосы, менял стиль, ездил к морю, прокалывал уши. Я лишь пытался заглушить пустоту. — Ну, на самом деле, особо нечего рассказывать. Я продолжил общаться с парнями из школы, помнишь их? — я кивнул на его вопрос. По-честному, уже тогда я плохо помнил их лица, имена забыл еще когда уехал из Кореи. Такое быстро стиралось из моей памяти. — Познакомился с парочкой крутых ребят в универе. Они поддержали меня насчёт фото, стали первыми моделями, — он улыбался так сладко, когда рассказывал это, — мы с ними частенько выбираемся куда-нибудь на выходные, поедешь с нами на следующей неделе? — жизнь. Вот то, о чем я говорил. У него была эта жизнь. И я, как самый маленький ребенок, завидовал ему. У меня отобрали это, а я не попытался вернуть. Винить было некого, но я винил. — Ага. — Я разговаривал с мамой сегодня. Рассказал, что встретил тебя, — он отпил вина из своего бокала. Красиво. — Она была в шоке. Я смеюсь вместе с ним. Я тут вроде призрака, появлению которого все удивляются. Но душу грел тот факт, что мама Тэхена тоже помнила меня. Потому что я помнил ее очень хорошо. Добрая, милая женщина, совершенно не выглядевшая на свой возраст. Она всегда возвращалась домой поздно, целовала Тэхена в лоб и уходила в спальню. Иногда, когда мы зависали в его доме на выходных, она приносила нам еду. Спустя час, может больше, я вдруг поймал себя на мысли, что мы разговариваем. Как будто бы не встретились сегодня впервые за шесть лет. Как будто бы этого времени не было. Я не пытался строить из себя не пойми что, а он был все тем же Тэхеном. Тараторил, рассказывал все подряд без хронологии событий, постоянно касался меня, как будто даже не догадывался, что я чувствовал каждый раз. В момент осознания, я в очередной раз мысленно целовал мозг Чимина, который придумал отправить меня гулять. Я так отчетливо почувствовал желание рассказать ему все, что даже готов был позвонить прямо оттуда. Еще через пару часов кафе закрылось. Он любезно оплатил счет, потому что пригласил и потому что был старше. Наверное, это одна из немногих традиций, от которых я успел отвыкнуть. Мы шли мимо каких-то жилых домов, уже не было той жары, которая окружала меня днем. Тэхен рассказывал о своей первой съемке с настоящей моделью, называя ту девушку немного заносчивой, но профессионалом своего дела. Я слушал его в пол уха, просто наслаждался звучанием голоса и этими мгновениями. Наконец-то я чувствовал, что мы наравне. — Я вызову такси сюда, — он достал телефон и только в этот момент я понял, что мы стоим возле дверей в мой отель. — Нет, я вызову тебе такси сюда, — я видел, что он немного опешил и это дало мне фору. Я зашел в приложение и быстро ввел все данные. Запрос взяли почти сразу и белая машина уже ехала за Тэхеном. — Ты заплатил за ужин, — он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дал вставить и слова, — только попробуй сказать, что ты старше и обязан был это сделать, — я отрезал четко и коротко, он закрыл рот. Вижу, как осторожно улыбнулся и подошел ближе. Сократил расстояние между нами почти до нуля. — Я и не собирался, — он осторожно поднял руки, провел ими по моим, от плеча до кистей, переплел наши пальцы и замолчал. А я дрожал. Наверное, совсем не заметно, но я ощущал, как кончики пальцев покалывало от нервов. — Встретимся завтра? Столько всего хочется у тебя спросить, — не верил. Я не верю сейчас и не верил тогда, что Тэхену правда хотелось со мной встретиться. Может, я неправильно запомнил все, что было раньше? Мне всегда казалось, что я был младшим братом. Он никогда не оказывал знаки внимания, держал на расстоянии, даже дальше, чем остальных школьных друзей. Сейчас он вел себя иначе. Я не жалуюсь, не подумайте, просто, наверное, никогда не привыкну. — Конечно, — я видел, как подъезжает машина, заглянул к водителю и обменялся парой фраз, пока Тэхен усаживался на заднем сидении. Отпустил его и еще пару минут простоял на улице. Сначала смотрел вслед уезжающей машине, а потом — в пустоту ночных улиц Тэгу. На той неделе мы виделись почти каждый день. Пару раз завтракали вместе, немного гуляли, и я провожал Тэхена до студии. Иногда заглядывал, но никогда не оставался на саму съемку. Был уверен, что буду его отвлекать, мне совсем не хотелось мешать творческому процессу. К тому же, Тэхен и не предлагал остаться. Молча кивал, когда я оповещал об уходе, и снова утыкался в камеру. Это выглядело завораживающе. Кончик языка всегда торчал из-за розовых губ, глаза были чуть сощурены, а голова наклонена то в одну, то в другую сторону. Он был полностью погружен в свою работу. Пожалуй, я бы хотел наблюдать за этим вечно. В середине той недели я даже встретился с мамой Тэхена. Пришел за ним к его небольшой съемной квартире и застал ее уходящей оттуда. Она сначала сильно удивилась и молчала, а потом улыбнулась так широко и по-родному, что опешил уже я. Она расставила руки, приготовив их для объятий, а я не смог противостоять. Материнские объятия этой женщины чувствовались иначе. Почти как когда Меган, жена отца, обнимала меня. Немного чуждо, но достаточно мягко и тепло, чтобы отвлечься. Было приятно поболтать с ней пару минут, прежде чем Тэхен не спустился на улицу. Она все говорила о том, как я вымахал, как быстро растут чужие дети, и что не узнает во мне пухлощекого Чонгука, уплетающего ее пироги. Я смущался, давно не ощущал ничего подобного. В пятницу мы отправились ужинать, и Тэхен напомнил о том, что я пообещал отдохнуть с его друзьями на выходных. Он рассказывал о том, что они собирались отправиться к морю, чтобы в палатках и с грилем. Чтобы комары, сырость и сон на неудобных лежаках. В любой другой ситуации я бы сморщился и отказался, но тогда был согласен на все. Я кивал и положительно мычал, когда Он рассказывал о своих друзьях, о том, какие они путешественники. Даже завидовал, все сильнее и сильнее. Не Тэхену, нет. Его друзьям. Они знали его, видели, как он из подростка превращается в парня, почти мужчину. Как взрослеет, находит себя, любит и ощущает любовь на себе. Я бы хотел быть там, когда это происходило. Хотел бы быть тем, кому и кто дарил бы ему эти чувства. — Можешь остаться, в моем номере две кровати, — мы снова стояли возле дверей в мой отель. Я так отчаянно пытался ухватиться за эту атмосферу в тот день, что готов был спать на коврике возле двери, если бы кровать была одна. Мне хотелось продлить этот вечер, который уже и так перерос в ночь. — Нам бы хватило одной. Если бы ты сгруппировался, конечно. Как ты вообще помещаешься в дверные проемы, — он дотронулся до моей руки там, где были бицепсы. Немного сжал и восхищенно разомкнул губы. — Да, я почти согласился, Чонгук-и. Но мне надо выспаться. И тебе тоже. Завтра с утра мы поедем к морю. Палатки, комары — сказка. Помнишь, ты согласился. — Помню, — я не помнил, конечно же. Честно говоря, если бы меня попросили рассказать даже о том вечере во всех подробностях, я бы не смог. Все это было как сон, когда тебя лихорадит. — Во сколько? — Мы заедем часов в восемь, пока еще не очень жарко. У моего друга большая машина, точно поместимся, — к нам подъехала машина, он уже начал уходить, когда вдруг развернулся, — возьми плавки, — Тэхен подмигнул мне и прыгнул на заднее сиденье, параллельно называя адрес. Я уже знал, что меня ждёт. Я должен был написать Чимину, затем получить входящий вызов от него и рассказать все, что произошло. Но я не хотел. Я написал ему, что уже вернулся, что очень хочу спать и мы поговорим завтра. На самом же деле, мне просто хотелось оставить очередной вечер с Тэхеном для себя. *** Тэхен позвонил мне в семь тридцать. Я уже не спал, просто валялся на кровати в своем номере. На самом деле, я думаю, что вообще не спал той ночью. Все прокручивал в голове все события прошедшей недели, не мог поверить. Боялся, что стоит мне уснуть, я тут же окажусь в реальности, которая не казалась мне такой уж приятной. Я был готов остаться в этом сне навсегда. Мне нравилось там. Я мог бы выйти уже через десять минут, но было рано. Волосы были собраны тонкой резинкой, которую я бесстыдно украл у Алисы, на ногах привычные кроссовки, шорты, а сверху все та же черная футболка. Я отправил фотографию Чимину, хотя и знал, что он напишет. Следующие двадцать минут я не находил себе места. Возможно, когда-нибудь, я бы перестал волноваться перед встречей с Ним. Сейчас могу лишь сказать, что надеялся на это я зря. Невозможно было не трястись, когда знаешь, что вот-вот сможешь снова поговорить с Ним. Машина друга Тэхена была действительно большой. Багажник был до отвала забит едой, алкоголем и палатками. Несколько сумок с вещами ютились в самом углу. Салон же был забит людьми. Немного хмурый парень сидел на водительском кресле, рядом с ним еще один, сзади было два ряда сидений. Впереди три совершенно незнакомых парня, а прямо за ними Тэхен и один из его школьных друзей. — Запрыгивай, — крикнул Тэхен, открыв дверь. Он сдвинулся в середину, чтобы уступить место у окна мне. — Вонги ты знаешь. Тут у нас Джонхен, Джусон и Енджун. За рулем Юнги, рядом с ним Хосок. Ребята, это Чонгук. Я знал, что не запомню их имена. Даже не пытался, не буду скрывать. Уже через три минуты я не помнил ни одного. Мне вяло помахали, но я не обиделся, на часах было восемь утра, я и сам не был шибко разговорчивым в это время. Тэхен же, казалось мне, был заряжен до максимума. Он всю дорогу подпевал песням по радио и то и дело ерзал на месте. Отпускал шутки в сторону парня за рулем, или тыкал в бок тех, кто сидел впереди. Признаюсь, я чувствовал себя не в своей тарелке. Мне всегда было неспокойно в чужих компаниях, в подобных особенно. Я до сих пор не верил в происходящее. Я не знал, как должен был убедить себя в том, что это происходит. Что мне не нужно бояться, что никуда это не денется. К морю мы приехали очень скоро. Солнце уже жарило без масла, но впереди ждала долгая подготовка. Я никогда не собирал палатку. У меня ее даже никогда не было. Друзья Тэхена же, напротив, точно знали, что делать. Я доверил это им, попросив дать мне другое задание. Так я начал разбирать продукты, стараясь не обращать внимания на происходящее в лагере. Тэхен точно был социальной бабочкой. Он кружил вокруг других парней, напевал что-то себе под нос и помогал абсолютно всем. Иногда я не узнавал его. В школе он был куда более мрачным, загадочным. Сейчас казалось, что он открытая книга. Я раз за разом, с каждым взглядом на Тэхена, выуживал из сознания воспоминания из школьных дней. Видел в них Тэхена — худого, высокого, временами хмурого и неразговорчивого. Он не открывался почти никому. Мне не открывался никогда. Лишь раз, когда мы говорили про мечты, он был искренним. Я редко чувствовал на себе его особое внимание, но тогда мне было достаточно и простых разговоров не о чем. Я сам мог узнать все, что хотел. Просто наблюдая за ним издалека, иногда смотря слишком пристально в компаниях. Я видел то, что мне нужно было. Мой телефон зазвонил, когда я вскрывал очередную коробку пива. Я увидел на дисплее короткое «Чимин» и тут же нажал на зеленую кнопку. — Привет, горе-любовник. Будь другом, включи камеру, покажи папе Чимину, где ты находишься, — пассивную агрессию я чувствовал даже находясь за тысячи километров, — ты хоть знаешь, как сильно я сгораю от любопытства? — Я не дома сейчас, — я отвернулся от парней и включил камеру, — так что прошу тебя, не говори ничего странного. — Ты что, в лесу? — У моря, — я улыбнулся, переводя камеру на воду, — Тэхен позвал меня на природу со своими друзьями. — Ты чем там занимаешься, не рассказывая мне, — я знал, что его слышит добрая половина всех присутствующих, но я только смеялся. Я перевел камеру обратно на свое лицо. — Вы будете спать в одной палатке? — он играл бровями в привычной ему манере, а я лишь закатывал глаза. — Замолчи сейчас же, я вообще не думаю, что останусь тут на ночь, — я пожал плечами, — если не заметил, я тут один никого не знаю. Хоть представляешь, как я себя чувствую? — Не подавай виду, но один блондин смотрит прямо на тебя сейчас, — я немного напрягся от его слов, перевел глаза к углу экрана и увидел в нем Тэхена. Картинка была не очень четкая, но куда был направлен его взгляд понять было не сложно. — Подожди, что за красавчик рядом с ним? — Ты о ком? — Хмурый, мрачный, длинные волосы, белая кожа, — Чимин шептал, как будто это спасало ситуацию, — прошу тебя, скажи как его зовут, я должен срочно просталкерить его инсту. — Угомонись. — Чон Чонгук, имя. — Юнги, фамилию не знаю. — Хорошо, беги к своему парню, больше не отвлекаю, — совсем тихо сказал тогда Чимин и нарочито громко чмокнул экран. — Фу, — успел вставить я, прежде чем меня выкинуло на вкладку со всеми моими вызовами. Должен признаться, после разговора с Чимином мне стало куда легче. Даже находясь далеко, он умел заговорить меня. — Это…? — Чимин, — выдохнул я, отходя чуть в сторону. Тэхен пристроился рядом. — Понятно-о, — его плечи напряглись, но я не обратил на это внимания. Вечер был волшебным. Я никогда не проводил выходные подобным образом. Даже незнакомые люди уже не были такими чужими. Тэхен всегда был рядом, его друзья не болтали лишнего, а школьный друг то и дело отпускал шутки. Но даже те не были обидными. Я относился к этому проще, спокойнее. Чувствовал, что я не маленький Чонгук в компании взрослых парней. Я был просто одним из них, даже если всего на одну ночь. «В моей палатке свободное место» Это была одна из немногих фраз, которую сказал мне Тэхен у костра. Я лишь молча кивнул ему. Как чертов болванчик, я был согласен на все, что он предлагал. Что я вообще должен был сказать ему в тот момент? Его рука была на моих плечах, наши колени соприкасались, он постоянно трогал меня свободной ладонью. Я был слишком слаб, чтобы противостоять ему. Всегда был слишком слаб. Ночь выдалась непростой. Я редко пил, но в этот раз не мог отказаться. Моя голова болела особенно сильно тогда, и даже свежий воздух и таблетка обезболивающего не помогали. Я мог слышать свои мысли громче обычного, а виски буквально пульсировали. Где-то в час я сидел один возле уже погасшего костра и смотрел на отчетливо отражавшуюся в воде луну. Мне хотелось нарисовать ее в тот момент, но я не брал с собой ежедневник и карандаши. — В твоем возрасте еще не должно быть плохо от пива, — Юнги сел рядом со мной. Я немного съежился. Не ожидал, что кто-то еще не спит. Все разошлись по палаткам больше часа назад. Мне казалось, я мог слышать, как храпит Хосок слева от меня. — Голова болит, — коротко пояснил я. Я проследил за движениями парня. Он достал из кармана своих шорт пачку сигарет неизвестной мне марки и зажигалку. Молча предложил, но я отказался. Он не спросил, но я был не против, чтобы он закурил. Я отвернулся обратно к морю. Слышал, как чиркнула зажигалка, услышал характерное зажженной сигарете шипение и тихий выдох Юнги. Вот насколько было тихо. — Почему не попробуешь уснуть? — я не понимал его желания поболтать. Днем он казался достаточно отстраненным, во всяком случае от меня. С Тэхеном они точно были близки. — Знаю, что не получится, — мы молчали пару минут. Я просто слушал, как он размеренно вдыхает и выдыхает дым, старается делать это в противоположную от меня сторону. Это было мило, правда. Я не мог отрицать того, что рядом с Юнги было достаточно комфортно. — Так значит, Чонгук-и, — он старался повторить голос Тэхена, когда произносил мое имя. Я осторожно улыбнулся, потому что не совсем понимал его вопроса. Вопроса ли? — Не пойми не правильно, просто я наслышан о тебе. — Наслышан? — Тэхен часто говорил о тебе, когда мы сблизились. Если что, я не рассказывал этого, но на всех моих играх по баскетболу он старательно делал вид, что не думает о тебе. — О чем ты говоришь? — я искренне недоумевал тогда. Не думает обо мне? Делал вид? Когда это было? — Тот парень, с которым ты разговаривал, Чимин, кажется, — он не отвечал на мои вопросы, будто говорил сам с собой. Но от меня ответов ждал. — Вы встречаетесь? Я чувствовал, как мои глаза непроизвольно расширились. Я резко повернул голову в его сторону, пытаясь найти хоть что-нибудь в выражении его лица, но он был спокоен со своей сигаретой, зажатой между губ. Только неглубокая складка на лбу выдавала его заинтересованность. — Нет, — коротко отрезал я. Возможно, получилось чуть более грубо, чем я планировал, но я не понимал, к чему был задан его вопрос. Не то место и не то время. — Ты гомофоб что ли? — я слышал в его голосе насмешку. — Я, — я не знал, что говорить. Какой ответ был верным? — Нет, вовсе нет. Просто Чимин мой лучший друг. Не хочу, чтобы у людей сложилось неправильное впечатление. — Я не для себя интересуюсь. Тэхен спрашивал. Можешь считать, что я плохо храню секреты, — Юнги потушил свою сигарету о землю и сложил руки на коленях. Его пальцы были длинные, но не такие утонченные, как у Него. Ни колец, ни украшений, только одинокий плетеный браслет на запястье. — Иди в палатку, Чонгук. Не трать время. Он ушел, напоследок сжав мое плечо, и я снова остался один. Я раз за разом прокручивал в голове все, что говорил Юнги. Тэхен спрашивал? Тэхен говорил обо мне? Я что, схожу с ума? Неужели я выдаю желаемое за действительное. Я невольно вспомнил маму. Снова. Казалось, у нее бы точно нашлось объяснение на все происходящее. Она бы дала совет, подсказала, что делать дальше. Как правильно поступить. Я поднял голову и попытался всмотреться в звезды. Будто вот сейчас голос свыше скажет, как себя вести. Я знал, что этого не произойдет, но все равно просидел так пару минут, все же надеясь. Голова болела все так же сильно, когда я, наконец, поднялся на ноги и отряхнулся. Нужно было идти в палатку, поспать хотя бы немного, пока жара снова не накрыла Тэгу. Молния издала характерный звук, когда я попытался максимально беззвучно открыть палатку. Я смутно видел Тэхена, лежавшего под своим одеялом. Его плечи вздымались и опускались размеренно, я был уверен, что он спит. Я осторожно прополз мимо него на свое место, снял кроссовки, оставшись в одних носках, и залез под плед, так любезно выделенный для меня. Сна не было ни в одном глазу. Тэхен был так близко ко мне тогда, что я мог почувствовать запах его туалетной воды, а протяни я руку, дотронулся бы. Хотел бы я уснуть в его объятиях. Мысли начали проносится с еще более бешеной скоростью, голова не проходила. Я точно сходил с ума. Так много думать должно быть противопоказано. — Чонгук? — совсем тихий шепот раздался со стороны Тэхена. — Ты спишь? — Нет, — я лег на бок, всматриваясь в Его спину. Та же белая футболка, чуть растрепанные на затылке волосы и тишина. Он уснул? — Могу я кое-что спросить? — я слышал каждое его слово так отчетливо, будто мы были одни во всей вселенной. Я положительно промычал в ответ и стал ждать. Повернется ли он лицом ко мне? — Тогда, в школе, ты был влюблен в меня, да? Я замер. Мое сердце должно было словить остановку за последнюю неделю раз двадцать точно. Я и представить не мог, что сегодняшний день закончится подобным образом. Мы с Тэхеном в одной палатке, меньше чем в метре друг от друга, и он раскрыл главную тайну десятилетия. То, что я так бережно скрывал, хранил в себе вот уже семь лет, он вытащил наружу и даже произнес вслух. Даже я боялся это делать. Я не знал, что отвечать. Снова начал продумывать ходы, что будет, если я признаюсь? А если начну отрицать? Что бы посоветовал ответить Чимин? А мама? Я был готов даже спросить совета у папы или Меган. Даже Алиса бы подошла. Хоть кто-то должен был подсказать мне в тот момент. Но мы были вдвоем. Я понимал, что молчу уже достаточно долго. Понимал, что он может слышать бешеный стук моего все еще идущего сердца. — Чонгук? — Да, — коротко отрезал я. Была не была. Что он может сделать сейчас? Если что, я всегда могу сказать, что был маленьким. Что многого не понимал. — Я знал, — горько выдохнул Тэхен. Мы снова замолчали. Знал? Так что, получается, я действительно не умею держать свои чувства при себе? Когда мы прощались, он знал. Когда я пытался найти способ встретиться с ним после школы — он знал. Знал всё то время, когда я был уверен, что он понятия не имеет? Он поэтому не звонил? Поэтому сначала не пытался искать общения? Поэтому не пытался вернуть меня в свою компанию, когда я решил больше не видеться с ними? Тогда к чему были вопросы Юнги? Картинка в моей голове не складывалась. Что я вообще здесь делаю? В тот момент, я так отчетливо почувствовал, что вылетаю из своего тела и смотрю на все со стороны. Я почему-то был уверен, что должен был быть где угодно, но только не там. О чем думает Тэхен? — Я не мог, Чонгук, — я ничего не понимал. Не понимал смысла ни одной его реплики. Не мог чего? — Я не понимаю. — Я был старше на два года. Все еще старше, Чонгук-и. Я бы уехал, и я уехал. Я все знал, но делал вид, что даже не догадываюсь, — откровения лились из него, но он все еще взглядом утыкался в стену палатки. Я даже не был уверен, что его глаза открыты. — Прости меня. — За что? — За всё. За то, что не искал так долго. За то, что бросил. — Ты не бросал меня, ты уехал учиться, это нормально, — я пытался держать себя в руках, хотя меня и трясло. — Но я не перестал общаться с остальными. Только с тобой, — он говорил то, что я боялся услышать. То, о чем я и так знал, но не хотел признавать. В груди снова жгло. Он хочет и сейчас перестать? Перестать видеться, перестать общаться. Неужели понял, что я остался в тех чувствах, не пошел дальше? — Мне жаль, что я не был рядом, когда твоя мама умерла. — Ты не виноват. Мы не были такими уж хорошими друзьями, — правда. Это была правда. Мы никогда не были близки настолько, чтобы поддерживать друг друга в трудную минуту. Хотя, я бы точно прискакал к Тэхену на своих двух, если бы узнал, что у него что-то стряслось. Он замолчал. Через минут пять я даже подумал, что он вырубился. Не хотел верить в это, но иначе эту тишину объяснить не мог. — Я тоже. — Тоже? Тоже? Тоже думает, что мы не были хорошими друзьями? — Тоже был влюблен в тебя. Наверное. Я так думаю, — я видел, как он накрывает лицо ладонями. Совсем смутно, но видел. Не мог поверить. Это правда происходило. — Я не понимал тогда, а потом уехал. Год думал и все такое. А потом позвонил. Ты сменил номер. Потом переехал. Я узнавал у мамы, где ты, так что знал, что ты был в Америке. — Я ничего не понимаю, — мне так сильно хотелось развернуть его к себе. Я устал разговаривать со спиной, головная боль отошла на второй план. — Я не знал, про твою маму, никто не знал. Ты был умным малым, я думал, что ты поступил туда. Рисуешь где-нибудь в дорогущем универе, или дерешься в своем этом белом халате, — он хмыкнул сам себе, — а потом перестал узнавать. И было не у кого. — Тэхен, что ты говоришь. Я слышал, как шуршат одеяло и подушка. Чувствовал, как палатка немного дернулась. Теперь я мог видеть его лицо. Скорее очертания. Глаза, нос, губы, светлые волосы. Две карие радужки сверкали в темноте. — Я не мог ответить тебе в школе, — он пожимает плечами, — представляешь, кем бы я был? — Ага, — звучу нарочито спокойно, будто внутри не бушует шторм, будто вода не выходит из берегов. — Ага, — повторил он. — Ты встречаешь с кем-то сейчас? — Уже нет. Расстался где-то полгода назад. А ты? — Нет, — никогда ни с кем не встречался. Если бы он только знал, что происходило со мной все эти годы. Точно подумал бы, какой я жалкий. Я видел, как он приближается ко мне. Чувствовал его руки на своей шее. Немного неудобно, мы все еще лежали на боку. Его холодные пальцы остужали мою горячую шею. Я боялся даже представить, что будет дальше. Мои руки покалывало от того, насколько сильно я хотел коснуться его. Не закинуть руку на плечи, не сжать плечо, а обнять. Так, как не делал этого никогда раньше. Нельзя? — Я хочу, — прошептал Тэхен, — нельзя? — он озвучил мой вопрос. Не знаю, чего именно он просил. Правда не понимал, но я уже говорил, что был согласен на все, если это предлагал Он. — Можно. Я чувствовал его дыхание на своем лице. Так близко друг к другу мы не были никогда. Зажмурился до белых пятен перед глазами и ощутил мягкие губы на своих. Боялся напортачить, я целовался лишь раз. Он не дал соскочить. Двигался осторожно, оставлял мягкие поцелуи-бабочки на моих потрескавшихся губах. Я летел. Правда летел и боялся открыть глаза. В тот момент я думал, что никогда не вернусь на землю. Я мечтал об этом так долго, что не мог поверить в происходящее. Этого не происходило даже в самых сокровенных снах и мыслях. Никогда бы не смог представить что-то подобное. Да и не позволял себе. Это было началом. Но я знал, что скоро будет конец. Конец преследовал меня каждый день. Конец, когда Тэхен уехал; конец, когда мама умерла. Я всегда ждал его, чувствовал холод по коже от этого ожидания. Еще через неделю я уехал. Вернулся сначала в Сеул, а потом в Америку. Теперь, дом папы казался еще более одиноким. Я вспоминал палатку и ужины в кафе каждый день. Тэхен не писал. Я боялся тоже. А потом стало ле— — Ты теперь личный дневник ведешь? Я дергаюсь, отводя глаза от листа и поднимая очки на голову. Тэхен стоит передо мной в своей рубашке и брюках. Когда он вернулся? — Типа того. — И что пишешь? Дорогой дневник, сегодня я нарисовал самый красивый цветок, а потом безжалостно набил его бедной девушке, — он садится на подлокотник кресла, складывая ноги на моих коленях, — потом выпил свой пресный американо, вернулся домой и приготовил ужин, — он пытается заглянуть в исписанный моими каракулями лист, но я закрываю книгу, — эй, так нечестно. Я только одним глазком. Я откладываю дневник, с тяжелым вздохом поднимаюсь с кресла вместе с Тэхеном на руках и отправляюсь на кухню. Он прав. Я набил цветок паре девушек, странные черепа парню, выпил свой пресный американо и пришел домой. Но он точно упустил один момент. Жизнь. Та, которой у меня не было, и та, которую привнес в меня Тэхен. Он был первым, кого я полюбил. По-настоящему, всепоглощающе, эпично и немного по-детски. Я мечтал о нем много лет. Мечтаю, что он будет первым и последним. Я знаю это. — Думаешь, нам нужно пригласить Чимина и Юнги к себе на праздники? — Тэхен деловито копается в телефоне, периодически поднимая глаза на меня. Я раскладываю еду по тарелкам и отрицательно мычу. Никогда в жизни добровольно Юнги не сядет в самолет, который будет в воздухе дольше двух часов. Он сделал это ровно два раза. Оба ради Чимина. Тэхен знал это, я знал это. Все знали. — Да, забыл, — он морщится, тут же улыбаясь, потому что перед ним оказывается тарелка с ужином, — знаешь, кого я фотографировал сегодня? Честно говоря, даже сейчас, сидя на кухне в нашей общей квартире, я пропускаю половину болтовни Тэхена мимо ушей. Нет, не подумайте, я участвую в разговоре, отвечаю и задаю вопросы. Я поддерживаю любую его затею и авантюру. Просто иногда я хочу снова окунуться в Его голос. Чтобы закрыть глаза и слушать, слушать, слушать. — Юнги пишет, что мы должны быть в Сеуле на Рождество, или он скажет Чимину выкрасть все твои блокноты и все мои карты памяти. Я смеюсь в ответ. Так громко и искренне. Этому меня научил Тэхен. Он многому меня научил. Чему-то простому, вроде выходных с друзьями, совместных ужинов, свиданий и семейных посиделок. Чему-то смущающему, вроде крышесносных поцелуев, правильному движению рук во время них и расположению всех особенно чувствительных зон на его теле. Чему-то совершенно нереальному, как домашнее тепло, как любовь и сладость совместного утра. Разве мог я подумать, что это все будет моим? Квартира в большом городе с видом на парк. Хорошая работа, парень мечты и неугомонная собака впридачу. Пятнадцатилетний я, наверное, заплакал бы. Не смог бы сдержаться. Мама бы очень удивилась, я точно знал. — Тогда нужно купить билеты, — наконец отвечаю я и принимаюсь уплетать какую-то пасту по рецепту из Интернета. Жизнь. Новая, интересная, спокойная и захватывающая одновременно. Такая, которую хочется проживать. Я потерял себя в шестнадцать. В двадцать два меня нашли.