В светлом ахуе

Пацана этого наглого Андрей встречает впервые во время рейда на один из нефорских гадюшников — чисто такой образцово-показательный притон: с наркотой, шлюхами, и в хлам обдолбанными бомжеватого вида малолетками. Горшенёв Михаил Юрьевич — собственно один из ярких представителей вышеописанного контингента. Двадцать один год, студент, панк, и в целом тот ещё оборвашка: одни только в хлам истоптанные гады и не иронично разваливающийся кожаный плащ чего стоят. Как и все окружающие, пацан в нулину пьян, но что хуже того — весьма воинственно настроен по отношению к нежданным гостям. Сопротивляется с таким азартом, что даже и не скажешь сразу, что бета, слишком уж борзый. Ну да борзый не борзый, а всё же доходяге этому тощему с крепким коренастым и спортивным Князем, ещё и в спецназовской амуниции, точно не справиться. Андрей его живенько скручивает под белы рученьки, закрепляя успех «браслетами». Вот только, когда они задержанных начинают паковать, возникает загвоздка… Слишком уж много этих малолетних беспредельщиков, и Горшенёву места не находится. И вот тут Андрей совершает тактическую ошибку. Хотя, забегая вперёд, возможно, наоборот это его чуйка альфы подвох уловила первее мозга… Андрей предлагает пацану сесть к нему на колени. — Ты охуел, мужик? — ревёт Горшенёв в жопу ужаленным медведем. — Я тебе че, педик штоли?! Или омежка ванильная?! Ты кого на колени садить собрался? Я альфа вообще-то! От такого яростного отпора Андрей, который, разумеется, ничего подобного ввиду не имел, даже как-то теряется поначалу, потом обижается, а дальше, под ошалевшими взглядами задержанных и своих коллег, снимает с пацана наручники и смачно посылает его в пешее эротическое, сдобрив свою напутственную пылкую речь крепким пинком под чей-то слишком наглый зад. Горшенёв этот даже и сам как-то в шоке от такого поворота событий. Нет бы валить на всех парах, радуясь внезапной удаче, а он стоит, как вкопанный, и глупо блымает огромными своими кукольными глазищами, глядя на уезжающие без него машины. ***** В следующий раз с Горшенёвым судьба сталкивает их, когда силовикам приходится разгонять массовую драку после концерта. Как выясняется, скины и панки делят территорию. Среди них собственно и Михаил, гордо именуемый окружающими Горшком. По Горшенёвским зубам, а точнее их частичному отсутствию, видно, что дерется он часто, ну а то, что в этот раз из потасовки выходит он не в пример целеньким, говорит о том, что не только часто, но ещё и хорошо. Чего бы собственно и нет? Парень пусть тощий, но высокий, с широкими плечами и длинными руками, которые, как известно, преимущество дать могут ощутимое. Кроме прочего, молодой человек оказывается ещё и изобретательным. Андрей пока не может решить — гениально это или по-идиотски: в драке, вместо кастета, использовать чеснокодавку. Судя по урону, нанесенному противникам, скорее первое. В этот раз места Горшенёву хватает, и Андрей даже с каким-то злорадным торжеством пакует его в камеру, постаравшись скинов и панков все-таки садить отдельно, во избежание несчастных случаев. Случай однако таки происходит, пусть и мотивы у него иные. Утречком следующего дня, всех, кто участвовал во вчерашнем рейде, вызывают на ковер, чтобы прямо к завтраку каждому насовать хуев в панамку. Помидорно красный Гордей накидывается на них прямо с порога с одним вопросом: «Кто вчера рассаживал задержанных по камерам?» Андрей и ещё двое сослуживцев делают неохотно шаг вперед. — Я документы проверял у всех, — предугадывая возможную причину злости начальства, заявляет на опережение Сашка Леонтьев, чинно поправляя очки. Второй — Захаров Серёга невозмутимо подтверждает тоже самое. Вот же… А ведь до последнего была надежда, что накосячил все-таки кто-то из них двоих. Вот только получается… Андрей бы может и промолчал благоразумно, но направленные на него красноречивые взгляды коллег никаких шансов на сокрытие этой маленькой, с позволения сказать, тайны не оставляют. — Князев, скажи, ты совсем ебанулся? — орёт Гордей теперь уже на него одного. — Ты какого хера омегу сунул в камеру к альфам?! Андрея в моменте аж самого перетряхивает. Дело попахивает очень дерьмово. Не дай бог случилось чего, за такое можно ведь и присесть. — Какую ещё омегу?! — выдавливает Князь, шумно сглотнув комом вставшую в горле слюну. — Откуда она взялась?! Я же у всех документы проверял, ну кроме одного, Горшенёва, у него их не было при себе, но мы его задерживали уже, он альфа. — Хуяльфа! — огрызается Гордей, кулаком треснув по столу. — Омега он, твой Горшенёв! А еще сынок полковника! — в голосе Гордеевском проскальзывают нотки истерики. — Меня так начальство выебало вчера, когда папаша его забирать приехал и увидел, что кровиночка его с толпой альф сидит в одной камере. Там такой скандал был! — Ничего же не случилось с ним? — хрипит Андрей, уже представляя себя на скамье подсудимых. К счастью Гордей мотает отрицательно головой и бросает уже почти спокойно: — Да что с ним сделается?! Гаденыш этот бешеный, как хорёк. Сам кого хочешь прибьёт. Но на премию в этом месяце, Андрей, всё равно даже не рассчитывай! — добавляет он, уже окончательно успокоившись. Учитывая обстоятельства и то, насколько под другим углом они могли бы повернуться, Андрей даже почти не расстраивается. ***** В следующий раз жизнь снова сталкивает их после концерта, но уже немного иначе. Проходит всё на удивление спокойно. И только Андрей успевает расслабиться, как уже на полпути к служебной машине, он совершенно по-дурацки поскальзывается на покрытом свежей ноябрьской наледью асфальте и падает. А ведь ему уже вообще-то почти тридцать, и так разваливаться начинает, так что в первые мгновения Князь подняться не спешит, нелепо раскорячившись на земле во всей своей громоздкой амуниции, как перевернутая черепаха. Может фамилия у него и не Болконский, но в какой-то степени он тоже князь и тоже Андрей. А ночное небо над Питером, по его скромному мнению, не уступает небу Аустерлица по красоте. Так что Андрей с чистой совестью позволяет себе минутку прокрастинации. И тут вдруг из темноты над ним вырисовывается высокий силуэт. Ветер треплет полы знакомого кожаного плаща с нашивками, явно совсем неподходящего по сезону, и когда Андрей уже успевает мысленно подготовиться к тому, что вот сейчас пацан ему за все отомстит, тот вдруг наклоняется и протягивает ему руку. Князь, признаться, настолько удивлен, что не сразу даже принимает эту внезапную помощь. — Ты ж узнал меня, наверное, так почему помог? — не удержавшись, все-таки спрашивает он, поднявшись. Горшенёв пожимает плечами и бурчит осипшим голосом: — Ну а че, ты не человек что-ли? Да и вообще, эволюция с взаимопомощи началась, помогать друг другу надо! Андрей даже не успевает сказать спасибо, и уж тем более не успевает спросить пацана, а нафига он за альфу себя выдавал, если по отсутствию запаха он — ну максимум за бету бы сошёл, а тот уже успевает смыться куда-то и смешаться с толпой, оставляя после себя легкий шлейф какого-то сложного аромата. Андрей жадно втягивает носом остатки, пытаясь распробовать, и понимает, что от Миши пахнет цветущей акацией и свежескошенной травой. Необычный запах, который хочется смаковать, как хороший алкоголь. Очень странно, что Андрей его не почуял в первую же встречу, да и во вторую тоже. Вдвойне страннее ситуацию делает то, что Князь помнит отчетливо, что в предыдущие их встречи Горшенёв не пах ничем, кроме алкоголя, табака и пота. ***** И вновь их сводит рейд на клуб. Разве что только в этот раз всё несколько мрачнее. Разборки там у нефоров были с бандитами, пострадавших серьезно в драке много, и что еще хуже — есть убитый. Пацану одному проломили череп стулом, даже до приезда скорой не дожил. С Мишей встречается Андрей уже в автозаке и выдыхает облегченно, увидев, что тот относительно цел, не считая синяков и ссадин. А ведь, сам тому не отдавая отчет, он искал его там, в клубе, боясь найти среди лежащих на полу покалеченных тел, но обошлось. Лицо у Миши в этот раз какое-то отрешенное, взгляд пустой, упрямо сжаты губы. Возможно, это кого-то из его друзей сейчас везут со светомузыкой в ближайшее отделение скорой, а может просто испугался он такого серьезного замеса. Не вызови кто-то «кавалерию», жертв было бы намного больше. Сегодня на Мише нет даже его приснопамятного пальто. Сидит синий от холода в одной футболке с черепушкой и кожаных штанах и трясется. Чай не май месяц на дворе, а церемониться особо никто не церемонился при задержании, сгребали, как получалось, всех подряд, и паковали до выяснения обстоятельств. Уже в камеру, где в этот раз сидит он в гордом одиночестве, Андрей пацану приносит свою кожанку, набрасывает на продрогшие плечи, а когда Миша на это почти никак не реагирует, уходит, чтобы вскоре вернуться с кружкой чая и парой бутербродов. Бутерброды царские, с маслом и толстыми шматками колбасы и сыра. Он даже самому себе так не щедрует, но Горшенёв этот без плаща своего огромного выглядит таким тощим, словно эдак с неделю минимум питался только духом святым и пивом. Зрелище, откровенно говоря, жалкое. На сей раз Миша реагирует. Смотрит растерянно и хрипит недоверчиво: — Это ещё зачем? В этот момент, реагируя на запах, желудок решает его предать, выдавая тоскливый вой раненого кита. — Вот за этим, — хмыкает Андрей, насильно почти всовывая в чужие трясущиеся руки тарелку с кружкой. — Еле еле душа в теле, а еще спорит! Ты вот в обморок тут брякнешься, а нас обвинят еще в жестоком обращении! Бери давай! До тебя пока очередь на допрос дойдёт, ты тут лапки протянешь! — бормочет Князь с напускной строгостью. Не скажет же он в самом деле, что из жалости пожрать пацану принес, пошлёт ведь далеко и надолго, гордый… Горшенёв, впрочем, его удивляет. Не только не сопротивляется, так ещё и роняет едва слышное «спасибо», прежде чем жадно наброситься на еду, заглатывая едва пережеванные куски с такой скоростью, будто бы боится, что Андрей передумает сейчас и отнимет. — Да ешь ты спокойно, Бога ради! — не выдерживает Князь. — Не отберет никто! Щеки Мишины от стыда становятся пунцовыми, но есть он не перестаёт. Видимо дела его так плохи, что нужда уже таки стала выше гордости. Странно всё это, конечно. Полковничий сын, а похож скорее на уличного мальчишку из семьи отпетых алкоголиков, которым до сына дела нет. Ну где это видано, чтобы в нормальной семье молодой омега в такой компании тусовался и выглядел, как беспризорник?! — Это я милицию вызвал, — внезапно говорит Миша, склонив низко голову и шмыгнув громко носом. Андрей, честно говоря, не знает, как реагировать. По должностным инструкциям, ему следует все эти откровения записать под роспись и запротоколировать, но что-то мешает ему в этот раз действовать по стандартной схеме. — Ты хотел защитить своих друзей, и действительно защитил, — выдаёт он свою догадку. — Это не делает тебя предателем. Мальчишка вздрагивает и смотрит на него ошалевшими глазами. — Откуда ты…? Андрей пожимает плечами. — Да у тебя всё на лице написано. — Если кто-то узнает… — бормочет Миша всё так же тихо. Князь на этих словах напрягается. Спрашивает, внимательно приглядываясь к малейшим изменениям в выражении чужого лица: — Они могут тебе навредить? — Они от меня отвернутся! Все! — говорит Миша таким тоном, словно этот вариант намного хуже, чем если бы его действительно избили, или что-то вроде того. Это почему-то раздражает. Возможно потому, что Андрею почти тридцать, и сейчас он уже понимает, что полная фигня и детская блажь все эти мушкетерские замашки, а опасность остаётся опасностью, вне зависимости от того, случайно человек ей подвергается или намеренно ищет неприятностей. — Значит эти люди — тебе не друзья, — говорит Андрей, а Миша, пусть и хмурится возмущенно, но все-таки так и не возражает ничего. Оставшееся время они сидят в тишине. Андрей и сам не знает, зачем он здесь, но почему-то чувствует себя должным остаться. Вот только есть ещё долг служебный, и в конце концов уйти ему приходится. Напоследок он зачем-то сжимает мягко ладонью чужое острое плечо. ***** Полковник Горшенёв за кровиночкой своим является на следующий день утром собственной персоной. Андрей его видит впервые и впечатления у него, признаться, весьма смешанные. В голове опарышами копошатся мысли о том, почему у такого явно не голодающего, более чем прилично одетого отца, сын ходит в рванье не по сезону и выглядит так, словно сбежал из Бухенвальда. А ещё Юрий Михайлович этот — в целом очень энергетически тяжелый человек. Вот стоит он неестественно прямой, внешне убийственно спокойный, с каменным лицом, и Андрей аж сам напрягается, вытягивается по стойке смирно и старается лишний раз не шевелится. Но тут появляется Миша, и в отличие от всех остальных здесь присутствующих, он на отца смотрит не с подобострастием, а с откровенным вызовом и даже агрессией. Но только он открывает рот, чтобы ляпнуть что-то явно не самое приятное, как вдруг напряжённую тишину разрывает звук оплеухи, такой сильной, что щуплый Миша от неё без всякой иронии валится на пол. — Позоришь меня! — рычит Юрий Михайлович, угрожающе потрясая рукой; и глядя на замершего сусликом на полу Горшка, обычно такого бравого и даже наглого, а сейчас похожего на перепуганного ребёнка, Андрею очень хочется почему-то Мишу сейчас от отца защитить. Вот только уволенным оказаться Андрею не хочется тоже. — Не бейте его! — говорит он твёрдо, а затем продолжает, стараясь перевести всё в шутку: — Вы ему последние мозги так выбьете, а их и так мало. — И правда, — сдаётся полковник как-то слишком уж легко. Но Андрей быстро понимает, что победа его была не победой, а так — жалким пшиком. Сложно это не понять, когда полковник вдруг хмурится сильнее прежнего и цедит раздраженно: — На первый раз прощаю, но на будущее запомни, заступничек… Со своим законом в чужой монастырь не лезь! Язык в этот раз срабатывает быстрее ума, и Андрей выпаливает на одном дыхании: — А вроде у нас закон один — «Уголовный кодекс Российской Федерации»! И я как-то не припомню там пункта, декриминализирующего насилие над собственными детьми, ввиду их несоответствия родительским ожиданиям! Полковник натурального багровеет лицом, и когда Андрей уже думает вовсю о том, что сейчас ему будет полная кабзда, внезапно Миша снова перетягивает на себя всё внимание. Он вдруг выдаёт какой-то совершенно жалкий звук и неуклюже обмякает брошенной на полу плюшевой игрушкой. Люди вокруг начинают суетиться, укладывают его на спину, приподняв ноги, и тычут под нос нашатырем. Миша приходит в себя довольно скоро, ему помогают встать, чтобы усадить на кушетку в коридоре, и торопливо цепляют на тощую руку муфту тонометра. Давление действительно очень низкое, ничего удивительного в целом. — От голода скорее всего, — предполагает дежурный врач, ещё немного осмотрев пациента. — У мальчика сильный недовес, обратите на это внимание, — обращается он уже к Горшенёву старшему, и тот опять злится, рыча недовольно прямо в ухо Мише, которого поднял рывком на ноги и, придерживая за талию, тащит поскорее прочь из участка: — Позоришь нас с матерью! Люди ещё подумают, что мы тебя голодом морим! Тебя же дома не кормят, да! Дома тебе дерьмом намазано! Лучше же по притонам жить, как крыса помойная, и с голодухи подыхать! Андрей, про которого во всей этой суете благополучно забыли, в этот момент зачем-то соглашается мысленно с его словами. Мол да, даже так лучше, чем всё время подобное выслушивать. Мише вслед он смотрит тоскливо и с явным сочувствием, а Миша вдруг поворачивается и подмигивает ему. ***** Когда они встречаются в следующий раз, идёт облава на дебоширов, устроивших драку прямо на площади. Опять какие-то субкультурные разборки стенка на стенку, и пока там разберешь, кто виноват а кто прав… Так получается, что именно Мишу выпадает преследовать Андрею. На самом деле он его и не сразу узнает. Сегодня Горшенёв не в плаще, а в потрепанной черной косухе, ещё и на голове у него дурацкая шапка, из-за чего узнать его в темноте, в азарте погони, действительно сложно. Эти места Андрей, так уж получилось, что знает прекрасно. Впереди тупик, и хотя там есть забор из сетки рабицы, но через него ещё надо успеть перелезть. А преследуемый очень кстати спотыкается внезапно и падает, и пусть поднимается торопливо, но очевидно хромает теперь, и Андрею не составляет труда его догнать. — Попался! — зачем-то восклицает он азартно, как в детстве. Будто они тут в пятнашки играют. Но беглец поворачивается и смотрит на него знакомыми до боли глазами. — Миша, — констатирует Андрей растерянно. — Андрей, — не менее растерянно бормочет тот в ответ. Когда в подворотню подлетают запоздавшие сослуживцы, то застают там одного только Андрея. — Упустил, — пожимает Князев плечами. — Проворный блин, как кошка! — добавляет и едва сдерживает смешок, вспоминая, как эту самую кошку хромоножку подсаживал через забор. Не по уставу всё это, конечно, но очень уж не хотелось снова Мишу подставлять под разборки с отцом. Тем более что на вопрос: — Тот обморок, ты это специально? — Миша кивнул утвердительно. — А как? — Дыхание задержал. Вот, человек ради него не пожалел в обморок бахнуться, как он теперь его арестовывать должен? — Спасибо, — благодарит Андрей действительно искренне. Миша только пожимает плечами неловко и смотрит на него выжидающе, мол что, когда ты там уже достанешь свои наручники? Отпустить Мишу неожиданно приятно. Накрывает вдруг тем самым тёплым чувством из детства: когда уносишь выпустить в огороде мышку из мышеловки-коробочки; или после рыбалки бросаешь окунька обратно в речку; когда открываешь ладонь, чтобы отпустить на волю пойманного жука или бабочку. Приятное осознание того, что, вроде как ничего особенного не сделав, ты сохранил чью-то жизнь. Мишу он этим, конечно, не то чтобы прям спас, но всё равно избавил его от большой неприятности, за что Миша ему явно благодарен. Уже за забором он тянется сквозь сетку коснуться пальцами чужой руки, и Андрей тянется ответить на это странное недорукопожатие. — Спасибо! — шепчет Миша и, едва заметно улыбнувшись, прихрамывая, убегает куда-то в темноту. Андрей смотрит на его удаляющуюся быстро спину и ни о чем не жалеет. ***** А вот уже следующая встреча выдаётся у них, что удивительно, по чистейшей случайности и совершенно безотносительно Андреевой работы. Они встречаются в клубе, куда Князя приносит желание развеяться после тяжёлой рабочей недели. И тут, около барной стойки, он видит знакомую сутулую спину и растрепанную шевелюру. Дальше всё складывается как-то само собой, и уже очень скоро они вместе курят на заднем дворе клуба, но недолго, потому что Миша и так уже пьян порядочно, а от сигарет его разносит окончательно, и в какой-то момент он тряпочкой виснет на Андреевых плечах. Князь свои дальнейшие действия оправдывает тем, что не может отпустить омегу в таком состоянии домой без сопровождения. Вот только домой Миша не хочет, упирается прямо-таки, упрямо трясёт головой, а потом, устав, канючит расстроенно: — Не хочу домой! Не могу! Тошно мне там, понимаешь да?! Может это неправильно, но Андрей везёт его к себе домой. Хотя почему может? Весьма сомнительная это история: когда двадцативосьмилетний одинокий альфа привозит в свою квартиру вусмерть пьяного омегу, пусть и совершеннолетнего уже, но всё равно малолетку. Нет, разумеется, ничего ТАКОГО делать с Мишей Андрей не планирует, но и отрицать того, что на омегу этого, кажется, крепко запал, не видит смысла. В чем есть ощутимое преимущество легкого алкоголя (а Миша, как уже успел выяснить Андрей, именно такой и предпочитает), так это в том, что попускает от него так же быстро, как и разносит. В человеческое состояние Горшенёв приходит уже где-то через часа полтора, после умывания холодной водой и крепкого чая. Пьяному ему было весело, а теперь сидит смурной, нервно заламывая пальцы и закусив нижнюю губу. — Миш, ты зачем это делаешь? — спрашивает его Андрей тоже не шибко весело. — Что делаю? — бурчит омега недовольно, но под дурачка скосить не получается, не в Андрееву смену. — По клубам шатаешься, в драки лезешь, беспризорничаешь, собой постоянно рискуешь, в конце концов! — перечисляет Князь, не церемонясь и уточняет, хотя тут всё и так уже довольно очевидно: — Это из-за отца? Миша то-ли всхлипывает, то-ли хмыкает раздраженно и, уронив ставшую вдруг слишком тяжёлой голову на замок из рук, бормочет хрипло и с всё явственнее поступающей в голосе истерикой: — Не могу я с ним… Ну вот не могу! Он меня душит, ломает, что не сделаю, что не скажу — всё не так! Пилит и пилит целыми днями, по поводу и без повода. А мне тошно! Я лучше на улице с голоду сдохну, чем под него и взгляды эти его Домостройные прогнусь! Я ведь подстроиться под него не могу, только сломаться могу в некое подобие того, каким он меня хочет видеть, понимаешь да? — говорит Миша с такой болью внутренней, что Андрея осколками от неё цепляет, а потом вдруг голову поднимает и смотрит тоскливо так, что жуть просто. — От меня так не останется ничего! В этом Андрей правоту его признает. Действительно, с отцом Миша сломается рано или поздно, но ведь и с такой жизнью сломаться ему даже слишком просто. — Но на улице жить, Миш, это ведь не вариант! — пытается Андрей выдать что-то вразумительное. — В конце концов это попросту опасно. Я ведь в милиции работаю, так ты бы знал, сколько омег вот так на улице гибнет каждый день! Их обворовывают, избивают, насилуют, и я не хочу, чтобы ты оказался однажды в их числе! Миша смотрит на него удивленно, а потом вдруг сглатывает шумно и спрашивает осипшим резко голосом: — Почему не хочешь? Почему тебе не всё равно? Это неправильно, но Андрей зачем-то накрывает молча своей рукой чужую ладонь, и когда Миша внезапно подаётся навстречу и сам целует его робко и неумело, отвечает на поцелуй…