Michael is missing (OLD)

Быть живым сложно. Не прошло и дня с тех пор, как он ушел, но его ноги уже были покрыты царапинами, а футболка пропиталась смесью из грязи и крови. Боль в руках и ногах было легко игнорировать, ведь для него это было нормой. Страннее для него было не чувствовать боли совсем. Вот только гложущую боль, исходящую из живота, игнорировать было гораздо сложнее, и на мгновение Майкл подумал, не взять ли кусок земли и засунуть ли его в рот. Он бы так и сделал, если бы не вспомнил, что люди обычно не едят грязь. Он никогда не ел землю, даже будучи трупом, но теперь ему хотелось просто попробовать. Это было бы не самым странным поступком в его жизни, это было бы просто контрпродуктивно.   Он двинулся вперед, оставляя идею поесть грязь червям. Шагая по траве вдоль дороги, несколько машин проехали мимо, вызвав порыв ветра, взъерошивший его и без того спутанные волосы. Хотя, ни одна из машин не остановилась. Либо он был слишком мал, чтобы они могли разглядеть его из окон, либо им было попросту все равно. Майклу тоже было все равно, хорошо что они следили за дорогой, а не за ним. Он уже решил, что если одна из машин притормозит рядом с ним, он сорвётся с места как можно быстрее. Он молился, чтобы живые ноги оказались хоть немного лучше его мёртвых. Он все еще не нашел ничего, чем можно было бы перевязать руки и ноги. Он бы порвал свою футболку и использовал её как повязку, но тогда ему пришлось бы беспокоиться об инфекции. Перевязка грязной тканью — верный способ получить все известные человечеству инфекции. Одна только мысль о гноящейся и покрывающейся пузырями коже заставила его передёрнуться. Порезы на верхней части ступней перестали кровоточить, но порезы на пятках только ухудшились: из-под кожи торчал гравий, а небольшая часть стопы распухла и побледнела. Забавно, что всего пара часов ходьбы могли его измотать до такой степени. Его совершенно не радовала перспектива постоянно встречаться с обеспокоенными взглядами, когда ему неизбежно придётся поговорить с каким-нибудь нормальным человеком. Если он хочет максимально избежать социального взаимодействия, ему необходимо оставаться незамеченным.   Оставаться незамеченным ему было куда проще, когда его голова не достает и торса взрослого. Было легко забыть что в комнате есть маленький человечек, если он был вне твоего поля зрения. Именно это позволяло его отцу похищать детей на глазах у всех — люди замечали пропажу только после того, как он их убивал. Но Майкл не был ребёнком. Маленькие руки и пухлые щёки — обман. Он прожил почти век, хоть и по-настоящему жил лишь семнадцать из этих лет — до того, как из него вычерпали внутренности. Он не был ребёнком, но его так же легко можно было схватить, как и любого другого малыша. Майкл грыз ногти, его глаза метались будто его отец мог внезапно выпрыгнуть из ниоткуда и воткнуть нож в его спину, пока он не смотрел. Мыслить о том, что его отец телепортируется в реальность просто чтобы убить его была нелепой, но не невозможной, ведь Майкл каждую ночь видел как что-то невозможное бродит туда-сюда. Его отец был особенно упрям, когда хотел кого-то убить. И если и был человек, смерти которого отец желал больше всего, так это был Майкл, поэтому не было никаких сомнений, что этот человек будет искать его.   Пустым взглядом он окидывал дорожные знаки, мимо которых проходил: чем дальше он шел, тем чаще он их видел, вместе с машинами проезжающими мимо него. Если он и находил места с реальными людьми, то ему бы пришлось подождать до темноты чтобы прогуляться. Кто-нибудь мог узнать его внешность, если бы он решил прогуляться средь бела дня. И если он чему-то научился, так это тому, что люди ненавидят Афтонов. Он их за это не винил, в конце концов, это было здравое отношение. Однако это не значило, что ему хочется, чтобы все на него косились. Он даже не знал, как выглядел, но его серебристые глаза — не то, с чем ходил каждый. Именно глаза его и выдадут: их серебристый оттенок кричал, что он — Афтон.   Дождаться ночи было бы самым безопасным вариантом, хотя это и увеличивало шансы быть зарезанным или застреленным в каком-нибудь переулке, но также снижало вероятность насмешек со стороны всех, кто узнал бы его проклятые глаза. Майкла и так достаточно осуждали за его внешность, и он предпочёл бы пулю в живот, нежели пристальные взгляды со стороны окружающих. В Майкла уже стреляли раньше, и это было гораздо менее болезненно, чем те злобные взгляды и неодобрение, которые он наверняка получит днём. Воровать тоже было бы гораздо проще в кромешной темноте, как и искать еду. Большинство заведений не заботятся о своих мусорных баках настолько, чтобы не давать людям в них рыться; они предпочитают травить продукты перед тем, как выбросить их. Когда оны был трупом, яд на него не действовал — разве что причинял немного больше боли, чем обычно. Но это не означало, что он не научился определять, отравлена ли еда. Это было ещё тогда, когда он думал, что ему нужно есть. Но вычищать плесень и насекомых из своего пустого живота — не доставляло ему никакого удовольствия.   У Майкла перевернуло в животе от самой этой мысли, что само по себе было странным ощущением, учитывая, что желудка у него не было с конца восьмидесятых. Проглотив желчь, подступившую к горлу, он продолжил идти, несмотря на ноющую боль в ногах, которые умоляли его остановиться. Ходьба по засохшей траве у обочины не облегчала страданий — мёртвые растения хрустели под ногами и липли к пяткам, словно обрывки скотча от какого-нибудь художественного проекта. Майклу было некомфортно: он уже несколько часов на гране срыва, а хруст засохшей травы под ногами неприятно скреб по мозгам. Он мечтал вырезать барабанные перепонки из черепа, чтобы не слышать жужжание комаров. Они его даже не кусали! Они просто кружили вокруг него в растерянности, словно не были уверены, безопасно ли пить его кровь. Он взглянул на открытые порезы на своей руке; было странно осознавать, что у него действительно есть кровь, которая течет по его телу. Обычно всё, что оставалось от крови, застаивалось в его ногах.   Его руки были ободраны и медленно кровоточили, снаружи царапины виднелось кольцо засохшей грязи. Ему приходилось отвлекаться на сдирание с рук омертвевшую и потрескавшуюся кожу. Кровь лилась по ладоням, тёплая жидкость стекала по запястьям, впитываясь в уже испачканные рукава. Бинты становились всё приоритетней, каждый раз когда он себя ранил. Думая о возможных инфекциях, которые он мог вызвать, он замер, его окровавленные пальцы зависли над нанесёнными себе ранами. Мысль о том, что ему придётся видеть желтоватый гной, сочащийся из его рук, была неприятной. Хотя он видел зрелища, которые были бесконечно более отвратительными, чем гнойная рана, одной мысли об инфекции было достаточно, чтобы он крепко прижал руки к бокам. Кровь ручьями стекала по его воспаленным ладоням. Было приятно знать, что это его кровь стекает с кончиков пальцев, оставляя красные капли на иссохших растениях, которым не повезло оказаться под палящим полуденным солнцем. Он жалел умирающие растения, пока не осознал, что и сам медленно поджаривается на солнце. Растения могли справиться.   Солнце стояло в зените, его лучи обжигали всех, кто не мог или не смог спрятаться под деревом в тени. На лбу блестел пот, руки рефлекторно двинулись, чтобы вытереть влагу. Лоб смазался смесью грязи и свежей крови; смесь была липкой и сильно отдавала запахом железа. Запах был металлическим, но земляной запах от грязи идеально смешивался с этим запахом, напоминая ему о том, как он выиграл свой первый футбольный матч в двенадцать лет. Во время той игры он выбил оставшиеся молочные зубы, а у некоторых других детей были синяки на щеках или ссадины на коленях. Он до сих пор помнил, как сидел на траве с тающим эскимо в руке и широко улыбался дяде Генри, протягивая ему два выбитых зуба. Он усмехнулся про себя: выражение ужаса на лице Генри стоило тех шести месяцев, которые потребовались, чтобы у него выросли постоянные зубы. Он скучал по Генри. Этот человек стал единственной хорошей вещью в его жизни после смерти Джереми. Генри научил его водить… или, по крайней мере, пытался научить. После шестого столкновения Генри перестал его учить и предлагал купить велосипед. Это был не слишком тонкий способ сказать: «Ради безопасности всех почтовых ящиков по всему миру, пожалуйста, держись подальше от дороги». После этого он попробовал сесть за руль еще один раз и тут же врезался задом в свой почтовый ящик, раздавив его вдребезги. С тех пор он стал ходить на работу пешком. После того, как из него всё вычерпали, идти на работу было ужасно, особенно летом. От него отвратительно пахло. Как будто кто-то смешал запах гниющей сбитой собаки с бензином. Запах не уходил, сколько бы духов или спрея для тела он не использовал. От него больше не пахло плохо; теперь от него пахло только землей. Свежий запах густого леса, из которого он вышел всего несколько часов назад, всё еще держался на нем, контрастируя с затяжным запахом плесени и гноя, который отчаянно цеплялся за его тело, словно не мог от него оторваться. Словно сама смерть поселилась в его душе, рука об руку с печалью, что просочилось в вены Майкла, обвивая его холодными руками и не позволяя ему вырваться из ужаса, который смерть приносит с собой. Легкий зевок сорвался с его губ, маленькое напоминание о том, что каким-то образом он сейчас жив. Точно… он не был мертв, а это значило что ему действительно придется трудиться, чтобы оставаться живым... Быть человеком тяжело, почему его не отправили обратно кем-нибудь классным, например, мотыльком? Хотя, будь он мотыльком, ему пришлось бы беспокоиться о стервятниках двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Едят ли стервятники мотыльков? Они же засранцы, так что, наверное едят. Его веки опустились, и он снова зевнул, потирая глаза ладонями. О чем он думал? Ах да, стервятники отстой, он все еще злится на того, кто украл один из его пальцев. Он даже не мог показать средний палец этому мелкому ублюдку, потому что тот украл его второй средний палец неделей ранее! Этот пернатый выблядок знал, что делает. Майкл рассмеялся, когда Джереми ударил его метлой.   Он шёл медленнее, усталость пробирала до костей, а мысли бессвязно бродили вокруг самых разных вещей, приходивших ему в голову. Свернув с дороги, Майкл обнаружил, что идёт совсем не в том лесу, где был раньше, здания едва проглядывали из-за опушки леса. Его внимание привлекла небольшая горка затвердевшей земли, скрытая за деревьями. Подходя к холму, он заметил, что кто-то вырыл в стороне небольшую ямку, а всего в нескольких метрах от него валялась выцветшая пластиковая красная лопата. Это немного напоминало тесный лаз, в котором он прятался от Бидибабов. Да, он ненавидел этих существ почти так же сильно, как и стервятников. Теперь рядом не было ни стервятников, ни Бидибабов, чтобы издеваться над ним, но почему-то одиночество оказалось ещё хуже. Он прижал колени к груди, сморгнув жгучие слезы. Он знал, что на самом деле не был один. Он знал, что трагедия никогда не даст забыть о себе. Он никогда не сможет смыть кровь со своих рук, так же как не сможет избавиться от кислого запаха смерти, въевшегося в одежду. Но больше всего… Он никогда не сможет умереть. Трагедия жестока. Майкл лег в яму, подтянув ноги к груди, а голову засунув между коленями, медленно засыпая, молясь о том, чтобы больше не проснуться. Но хорошие вещи с Майклом не случались, и поэтому он должен был быть готов снова проснуться в пиццерии. Сейчас Майкл был слишком устал, чтобы держать глаза открытыми, как бы он ни пытался остаться бодрствующим. Борьбе не было смысла, он закрыл глаза, приняв свою временную смерть без сопротивления.