Художник и его Божество

Бан Кристофер Чан - искусство. Так считает Хван Хёнджин и убеждается в этом каждый раз, когда держит в руках кисть или любой другой художественный материал. Бан Кристофер Чан - искусство, точённая скульптура - острые скулы, крепкая шея, упругая грудь, стальной пресс, изящные бёдра и икры, покрытые молочной кожей - он весь словно древнегреческая скульптура, только живая, с идеальной душой. И Хван Хёнджин влюблён безнадёжно в это Искусство, в эту Скульптуру, в этого Ангела с небес, в это Божество. И повезло ему в этом, в своей влюблённости, потому что Божество тоже его полюбило. (На самом деле - это единственный раз, когда ему по-настоящему повезло после открытия в себе таланта художника) И поэтому, именно из-за любви, Божество с золотым кольцом на пальце сейчас стояло спиной к супругу-творцу, полностью обнажённое, на фоне изуродованной стены его мастерской, увешанной подупрозрачной белой тканью, точно тюлью. - Любимый, поверни шею чуть левее, - тихо просит Хёнджин и тут же получает желаемое - проступивший нерв на чужой шее. - Вот так, милый, хорошо. Какой ты замечательный, даже не верится, что мой, - почти шепчет Хёнджин, а сам выводит акварелью на холсте изученное тело. Кристофер научился не краснеть на такое - не во время работы. Во время работы он такой, какой ему скажет его художник. И другим быть он просто не имеет права. И Бан Чан только стоит молча, изогнув шею и проводя пальцами по собственным рёбрам. Его бледная кожа, почти даже без родинок, кажется, даже блестит от падающего на неё мрачного света. У Хёнджина в который раз дар речи пропадает, потому что Кристофер на полотне выглядит идеально - не потому что Хёнджин рисовал, нет, - потому что на нём его Божество. Он смотрит на мужа - его бледная кожа, почти без родинок, кажется, даже блестит от падающего на неё мрачного света. Картина не дописана, но Хван смотрит на неё и понять пытается, а стоит ли. - Сокровище моё, подойди, пожалуйста, - просит Хёнджин, а Чан повинуется сиюминутно. - Что скажешь, милый? - художник на картину указывает, хмурится, приложив пальцы к пухлым розовым губам. А Чан смотрит молча и только бледную ладонь тянет к более смуглой, подносит изящную кисть к свои губам и целует каждый по-художественному длинный пальчик, после чего аккуратным поцелуем прижимается к тыльной стороне ладони. Для Хёнджина это высшая похвала, высшее одобрение, немое "Прекрасно!". - Она выглядит странно, но, кажется, это лучшее,что я писал, - задумчиво, но с улыбкой отвечает Хёнджин. - Она идеальна, мой милый, - он улыбается, вновь целует тёплую ладонь и смотрит на полотно. - Твоим рукам и виденью миру нужен памятник, ты гений, Хёнджин, - он обнимает его со спины, а Хёнджин задыхается на долю секунду. - Почему же ты говоришь выставкам "нет"? Я готов пожертвовать своей репутацией, - короткий чмок в шею. - Слишком интимно, - отзывается парень. - Слишком много меня там, любимый, - он разворачивается к супругу, охватывая его крепкую шею ладошками. - Сотни девушек хотят стоять здесь, на твоём месте, но оно занято тобой. Они поймут, что я не одинок, если увидят это. Это слишком личное, слишком "моё", и это слишком видно, милый, понимаешь? Только тебя я рисую так. - Так я особенный, детка? - улыбается Чан своей такой доброй улыбкой, разбавляя образ полубога такими милыми ямочками на бархатных щеках. - Из тысяч - я? - Да, ты особенный, - улыбается Хёнджин - он известен, он красив и богат, ровно настолько же, насколько Чан, но из тысяч он действительно выбрал именно его. Именно своего Ангела. - И ещё одна причина, почему это останется здесь - ты мой, - он прижимается лбом к чужому, прикрывая глаза. - Только с тобой чашка кофе на нашем балконе в квартире в Париже туманным утром ощущается куда интимнее любого секса, как и любая картина, если на ней ты. Я нарисовал множество девушек, множество парней вот так, но только ты ощущаешься, как вдохновение. Моё вдохновение, моё безумно красивое вдохновение, - он выдыхает, думает, что в чужие губы, но оказывается по линии кучерявых волос - Чан бережно целует шею, чуть всасывая между зубов тонкую кожу, он обнимает тоненькую талию, намного уже его собственной - крепкой, но с не менее изящным изгибом. - Значит, я - интимнее всякого секса, милый? - ладони медленно оглаживают бока, спускаясь к ягодицам и мягко их сжимая, потому что для Чана мягко - значит красиво, так правильно, не менее горячо, но так не торопливо. - Да, ты... - Хёнджин охватывает его тело руками, чувствуя, как дыхание перехватило, - ты... да. - Я - бизнесмен, Хёнджин, поэтому никогда в точности не пойму тебя, - шепчет, спускаясь к ключицам и подхватывая под ягодицы супруга. - Но я так чертовски согласен с тобой, что всё это - куда интимнее секса. И все же, - он смотрит на затуманенный взгляд Хёнджина, - я бы не отказался от такого дешевого и устаревшего понятия данного слова. - Пожалуйста... - кивает Хёнджин, охватывая ладошками шею любимого. - Я знал, что так будет. Кристофер опускает Хёнджина на кровать за серой, потёртой ширмой - просто Хёнджин так видит, - и нависает над парнем, целует медленно в лоб, потом в висок, сцеловывает всё напряжение и по скуле спускает к едва заметной мягкости чужой щеки и замыкает дорожку на подбородочке, коснувшись до этого уголка губ. - Чанни... - Хёнджин смотрит на него, глазами бегая по идеальным чертам лица. - Пожалуйста, установи камеру... - Что? - Чан усмехается. - Будешь потом присылать мне это во время моих совещаний? - Нет, я... - Хёнджин ищет глазами штатив. - Я нарисую это. Пожалуйста, у меня сумасшедшая идея, установи штатив, прошу тебя, - Хван звучит беспокойно настолько, что Бан даже пугается на секунду, спеша успокоить мужа. - Эй, я установлю, установлю, детка, всё хорошо. Сейчас, - он встаёт, быстро чмокнув любимого в шею. Он берёт дорогую камеру, штатив, ставит под нужным углом, включая, а сам возвращается на кровать. - Ваше Художественное Высочество, теперь мне можно заняться Вами? - он улыбается. - Спасибо, Чанни... это было очень важно, хоть и глупо, наверное, со стороны. - Люди знают, что ты гений, значит, это не глупо. Тем более для меня, мой маленький, - он улыбается и возвращается к ключицам партнёра. Хёнджину остаётся только улыбнуться и прикрыть глаза. Хёнджин ощущает себя так, как ощущает себя поэт, когда нужная рифма приходит на кончик пера, он ощущает себя, как актёр, на которому снизаходит понимание его задачи, он ощущает себя, как танцор с верным ритмом и как дизайнер с дорогой тканью, как музыкант с гениальной нотой в сознании - он чувствует вдохновение. Везде - на лбу и висках в ощущении влажности от поцелуев, на ключицах и грудной клетке в запоминающихся прикосновениях, на рёбрах в виде нежный ладоней и на животе поцелуями бабочек, в ногах чужими бёдрами. Он стонет тихо, когда чужие зубки смыкаются на нежной коже, аплетая пальчики в мягкие волосы. А Чан стягивает ненужную толтовку с него, медленно снимает джинсы, оставляя в одних белых боксерах, и усмехается. - Ты весь мокрый, детка, - поцелуй внизу живота. Хёнджин знает, что он весь мокрый, что бесстыдно, почти по шлюшьи течёт, но он точно имеет на это право. И все равно жмурится, немного краснея. - Весь мокрый и совсем твёрдый, эй, - Чан улыбается, глядя на розовые щёки супруга, - как ты хочешь, кроха? Это Чаново "кроха" заставило Хёнджина захныкать, потому что это слишком для его синтимениальной души мартовской рыбки. - Милый? - Хочу смотреть на тебя. Просто смотреть на тебя... пожалуйста, - шепчет он, не открывая глаз, ощущая лишь трепетание собственных ресниц. - Тогда мы останемся так, милый, - он кивает, оставляя последний чмок на животике любимого перед тем, как потянуться к тумбочке за смазкой. Мятная. Это странно, для Чана уж точно, но в воздухе он чувствует особую атмосферу - атмосферу искусства - смятые белые простыни, тусклый свет из окна, барабанящий по окнам дождь, Очарование на мягкой кровати с разведёнными коленочками и искусаными губками, волосами, что рабросались по подушке, вокруг выставленные экспозиции, пахнет свежестью, немного сладостью краски и мятой - мятной смазкой. Черт, всё слишком... всё слишком так, как Чан не понимает. Но ему нравится определенно. Он стягивает с любимого боксеры, обнажая колом стоящий аккуратный, с проступившими венками член, устраивается между модельных ножек супруга и греет на пальцах лубрикант. Хёнджин глаза по прежнему закрытыми держит. Он сгорает от желания, но так не любит торопить Кристофера - точно не когда они так. Возлюбленные пробовали многое, правда многое, но сошлись на единодушном мнении, что их любимое - это немного томно, но нежно, терпеливо. Поэтому Хёнджин терпит и громко, даже для самого себя неожиданно, стонет, когда чувствует внутри себя осторожный пальчик, ласково оглаживающий стеночки. - Господи-Боже... - шепчет, выдыхая громко. Словно, в первый раз, хоть это сто первый. А Кристофер целует чужие коленочки, не может не словить того эстетического удовольствия от их остороты и изящности, добавляет второй палец, останавливается, давая Хёнджину время привыкнуть, и начинает двигаться только тогда, когда чувствует, что сопротивление пропало. Хёнджин стонет от каждого мини-толчка, но открывшиеся во время проникновения глаза не закрывает больше - любуется, как прекрасно перекатываются бицепсы правой руки Чана, когда тот вгоняет пальцы всей длиной. Обычно, терпение у Хвана трескает, словно плохо закрытая гуашь со временем, на третьем пальце и сейчас всё также. Он стонет громко, сжимает простынь, не зная куда деть свои руки и хнычет, нетерпеливо бёдра подбрасывая. - Уже готов, милый? - низким голосом интересуется Чан, давая Хвану понять, что он здесь не единственный, кому срывает тормоза. - Да, я... пожалуйста, папочка. - Папочка? - Боже? - Да ты переоцениваешь... - Замолчи, ты... - нетерпеливый всхлип, - знаешь, какого мнения я о тебе. Или хочешь повторить? Чан с теплотой усмехается, потому что понимает прекрасно о чём скулит его художник - у него методы поддержки и убеждения с пометкой "как у всех" закончились на втором заике Чана о своих бёдрах, сменяясь пометкой "я выбью из тебя всю дурь". В прямом смысле. Кристофера просто жёстко вбивали в матрас у зеркала, рассказывая о том, какой очаровательный у него носик, бочки и бёдра, заставляя повторять каждое слово. После этого Чан как-то намного реже думал о себе в негативном ключе. Сработало, получается. - Нет необходимости, детка, - он смазывает собственный член, ещё раз проходит пальчиком по розовой, блестящей звёздочке и смотрит на Хёнджина. - Я вхожу, милый? - он целует коленную чашечку, оглаживая совсем гладкую ножку. - Да. Пожалуйста... папочка, - Хёнджин усмехается, а Чан краснеет немного, что видно отлично в свете комнаты, но оба молчат. Кристофер подставляет головку к дырочке супруга и толкается вперёд, осторожно до подрагивающих бедёр, сдерживая себя до скрежета сжатых зубов - Хёнджин слишком узкий и бархатный всегда, сколько его не разрабатывай, поэтому Бан оглаживает ягодицы любимого, смотря в стену, чтобы не потерять контроль над собственным телом из-за жгучего возбуждения. Но с этим проблем нет - Хёнджин его теряет, заставляя Чана очнуться от толчка вперёд и высокого стона. Хёнджин не отличается терпением, когда дело доходит до проникновения и вида такой стороны его Божества. И он слишком нетерпелив, и последствением этого зачастую служат хрусталики слёз в уголках его влажных глазок. Кристофер не пугается, как в первый раз от громкого, почти болезненного стона, лишь наклоняется в чужим губкам и целует медленно. - Дай себе привыкнуть, любовь моя, не делай больно, - он сцеловывает с глазок солёные капельки, конечно позволяет Хёнджину отвлечься на свою грудь, давая возможность чуть покусать набухшие соски и провести языком по ложбинке между, огладить бока и стальной пресс с изгибами талии. Хёнджин так на ребёночка похож в такие моменты - больно вроде бы, а как поцелуешь, да подсунешь игрушку или сладость (и не важно, что игрушка - это упруги бока, а сладость - горошинки сосков) - тут же успокаивается. И это так забавно, такая милая черта очень ему идёт, и пока Хёнджин старательно выбивает из Чана полустоны своим горячим язычком, думая над тем, что на сосках Чана собрались все оттенки имеющие отношении к розовой политре - от кварца и до приблушенной "французкой розы", Чан толкается до конца, наблюдая за реакцией парня - тот чуть сильнее сжимает бока и смотрит на Чана благодарно. - Д-двигайся... - Уже? - голос у Чана совсем охрип. - Прошу, папочка, - скулит он, потому что чувствовать Чана всего целиком внизу живота - слишком. - Хорошо-хорошо, - он начинает медленные движениея тазом, немного опервшись на колени супруга. Хёнджин стонет - громко, высоко, так сладко и развязно - но не позволяет глазам закрыться, ибо у Кристофера слишком горячо напрягается живот и грудь поднимается слишком хорошо. - Чанни, мх... быстрее, пожалуйста... - дышит он тяжело, глубоко до головокружения и испарины на висках. Кристофер слушается - закидывает изящную ножку себе на покатистое плечо, целует внутренную сторону бедра, розоватыми бутонами поднимается к коленке и массирует ягодицу, снимая напряжение, и вбивается в поддатливое тельце с новой силой, выбивая из Хёнджин всё более и более частые стоны. Хван выгибается в пояснице, когда любимый попадает по самому чувствительному комочку мыщц, сжимает бедную простынь и пальчики на ногах поджимает, стеная в пол голоса от быстрых, но бережных, нежных толчков. Он чувствует, что на пределе, поэтому всё же позволяет себе прикрыть глаза и опереться только на крышесносные ощущения. Это прекрасно - им не нужен алкоголь, не нужны какоиновые таблетки, да даже страсть не нужна, - Хёнджину достаточно взять в руки карандаш, а Чану снять футболку, и оба начинают чувствовать себя, как под кайфом - совершенно безвредным и безболезненным, - безупречным кайфом. Наверное, они просто сумасшедшие. Божество и Творец, словно они в обязательно запрещённом дорогом романе конца девятнадцатого века. А они просто в обшарпанной, тусклой мастерской - потому что Хёнджин так видит, - на экпозиционной кровати в начале эпохи безчестия и слепоты. И им обоим вообще плевать. - Чанни... - Хёнджин задыхается, стонет особенно высоко, голову назад запрокидывает, из-за чего чёрные волосы разбрасываются по подушке, словно нимб. - Я... я сейчас... - Когда захочешь, - Чан улыбается ласково и коленную чашечку вновь целует, проводя по солоноватой коже языком. И Хёнджин кончает и кончается, как человек, собственного высокого вскрика не слыша, только звёздочки перед глазами рассматривая. Он дышит тяжело, голова кружится, но мягкий стон срывается с его губ, когда внизу живота становится совсем тепло. Крис. Это заставляет молодого художника улыбнуться. Чан осторожно выходит, вновь целует чужую, слегка подрагивающую коленочку, перед тем как опустить на матрас, и тянется к тумбочке за влажными салфетками, Бог помнит, когда купленными им самим. Он осторожно вытирает подтянутый животик Хёнджина от белёсо-прозрачной жидкости, усмехается сдержанно, когда касается салфеткой колечка мыщц, протирает собственное достоинство, потом и Хёнджина, радуется, что кровать не липкая и из беспорядка только одеяло и одежда Джина на полу. Салфетки отправляются в мусорное ведро у ширмы, а Чан падает рядом с Хёнджином, оглаживая его левую щёчку ладонью, а правую покрывая бережными поцелуями. Хван улыбается, к сильному телу жмётся ближе. - Ты умничка, детка, так хорошо принял меня, - шепчет Кристофер и утягивает Хёнджин в свои объятия, пока тот краснеет и смущённо улыбается, спеша спрятаться в тёплой норки из подушки и шеи любимого. - Ты смущаешь, - отвечает тихо, посыпывая в ключицу. - Ах, правда? А что на счёт твоего "папочка~"? Это не "смущаешь"? - Кристофер тихо смеётся. - Нет, это правда. Папочка, - и прикусывает игриво бледную кожу у шеи. - Мы это попрактикуем, - усмехается Бан. - Малыш. Хёнджин снова краснеет. - Кофе всё ещё лучше секса, любимый? - Я не говорил, что лучше. Я говорил, что интимнее. Просто ощущается также хорошо, но по-особенному, и секс с тобой, он... не интимный, он... как вдохновение, милый, - шепчет, закидывая ножку на крепкий изгиб талии. - Кажется, я тебя понимаю, но только на счёт кофе, потому что для меня секс - это высшая любовь, - он улыбается, а Хёнджин кивает с усталой улыбкой, мол, не поймёшь, любимый, не сейчас. - И зачем нужна была камера? - У меня же есть дневник, куда я записываю истории создания моих картин? Вместо слов или коллажа, там будет рисунок, - ещё один укус в шею. - Намёк на то, почему картина незакоченная. Чан улыбается и прижимается хрупкое тельце поближе, целуя в макушку. - Я люблю тебя, - шепчет тихо. - И я тебя люблю, - отзывает полусонно Хёнджин. - Эй, у нас в восемь самолёт в Милан, нам надо домой, - он смотрит на сонное Чудо в своих руках. - Вещи бы собрать. - Ммм, Милан? Прости, но даже ради Маргариты, я отсюда не встану, - отзывает он глухо. - Давай побудем безответственными? Пожалуйста. - Спи, - он целует его в лоб, а Хёнджин затаскивает на них помятый плед. Хёнджин - гений, Творец - так считает Бан Кристофер Чан - его Божество, которое боготворит его руки, что безумство творят на любой поверхности, подходящей и неподходящей для рисунков; его модельное тело и безумно красивые черты лица; немного слишком трепетную чувствительности и каждое "только ты". Хёнджин - гений, Творец, Художник с безграничным талантом, особенным взглядом на мир и Кристофера Бана. И Кристофер Бан влюблён безнадёжно в этого Художника. И ему так везёт, ведь в его руках, мило так сопит сам Творец, восхищающийся им так так, как никто другой. Поэтому сейчас, из-за влюблённости и искусства, пока за окном мастерской хлещет ливень, шумно стучась в окна, и дует ветер, завывая в щели, на кровати среди помятых простыней, лежат, прижавшись друг к другу Хван Хёнджин и Бан Кристофер Чан - Художник и его Божество.