Даже параллельные линии сходятся у Горизонта

2023

«Новейший круизный лайнер, спроектированный Чон Чонгуком, будет спущен на воду уже в этом месяце специально к празднованию сорокалетия компании MSP (прим. ред.: крупнейшая компания республики Корея, специализирующаяся на строительстве в сфере туризма). Спустя два года полного молчания легенда Пусана возвращается и презентует корабль класса Prima, который, по заявлениям самого проектировщика, станет венцом туристического судостроения. Это событие — величайшее после того, как главный конкурент господина Чона — господин Ким Тэхен представил два года назад доработанный ультрасовременный авианосец, побивший все рекорды эргономичности среди морской военной техники.

Напомним: на протяжении четырех лет вся общественность наблюдала за непримиримой соревновательной гонкой двух гениев (прим. ред.: подробный перечень достижений и патентов инженеров смотрите на стр. 13) и была очень разочарована, когда главные пираньи морского бизнеса одновременно сошли с дистанции, перестав радовать нестандартными решениями заинтересованные компании.

Где пропадал господин Чон два года? Неужели слухи верны и это связано с последним перед его уходом глобальным проектом компании KTH, который внес новую лепту в военную промышленность абсолютной революцией? Все это время он готовился сокрушить оппонента?

Чем ответит на возвращение главного конкурента генеральный директор KTH? Стоит ли ждать возвращения и второй легенды современности, и будет ли оно таким же сенсационным? Или Ким Тэхен окончательно сдал позиции?»

— Не доработанный, а полностью новый, и Чон никогда не строил для военных, что к чему приплели, — Тэхен откладывает газету и, оттянув ворот плотно застегнутой на шее черной рубашки указательным и средним пальцами, поворачивается к панорамному окну, из которого открывается потрясающий вид с высоты сорок второго этажа. — Хоть бы информацию проверять научились, дегенераты. За стеклом по-летнему нежится голубое небо, которое напоминает бескрайний океан, а полупрозрачные перистые облака точь-в-точь пена на редких низких волнах, и это завораживало бы так же, как и каждый день в течение всей жизни, если бы не… да, если бы не. Тэхен стучит пальцами по покрытому дорогущим лаком столу, находиться за которым любит не то чтобы очень. Ему гораздо приятнее ютиться в коморке, соседствующей с его кабинетом, где можно найти древний, обшарпанный, но никогда не подводивший кульман, карандаши всякой твердости, линейки на любой, даже самый притязательный вкус и непомерное вдохновение. Впрочем, последнее там давно не водится, поэтому Тэхен избегает любимого места. Капризная сука, которую каждый творческий человек приманивает любыми средствами, даже самыми низкими, забыла путь к его рабочему углу. Кажется, с тех пор, как… да, с тех пор, как. Через пару десятков секунд мужчина, который сидит через стол напротив, молча читая второй экземпляр газеты, шелестит плотной бумагой, откладывая плоды трудов желтых писак, и тяжело вздыхает. Тэхен отвлекается от созерцания окна и, переведя взгляд на помощника-тире-друга, вскидывает бровь, без слов спрашивая о том, что Чимин думает о новостях. Но тот не издает ни звука ни через минуту, ни через три. Лишь сверлит острым взором из-под выгоревшей под ярким солнцем челки да слегка покачивает головой. Недоволен. — Ну и что молчишь? — любопытствует Тэхен, потеряв всякое терпение. — Жду, — чеканит тот строго. — Ждешь? — не понимает — По моим подсчетам ты уже… — Чимин вскидывает руку, рывком заставляя манжет синей рубашки задраться, и смотрит на запястье, отслеживая бег стрелок в круге эксклюзивных, стоящих баснословного бабла часов, — минут пять должен разоряться и пугать весь этаж и еще парочку ниже диким ором. А ты даже меня до сих пор слюной не забрызгал. Не заболел? — Вот как, — меланхолично отзывается Тэхен и отводит взгляд обратно к окну. — Смысл? — Эм, — теряется Чимин. — Чон возвращается? — он не констатирует, он спрашивает как-то неуверенно, будто сомневается, не привиделось ли ему в тексте газеты лишнего. — И возвращается так, что уделывает нас, нахрен, всухую? Тэхен хмыкает. Да, Чон возвращается. Да, уделывает всухую — корабль класса Prima штука очень трудозатратная и стоит далеко не одну вону. Все так, если обращать внимание только на голые факты. — Это не все, — он выдвигает верхний ящик стола и достает то, что хранится там уже три дня, перманентно портя настроение и заставляя нервничать без причины и сразу по тысячам. Он бросает черный конверт, тот шелестит по лаку столешницы тихо и останавливается ладонью Чимина, а сам Тэхен так же пялится в окно, покручивая простенькое кольцо на указательном пальце правой руки и пытаясь заземлить эмоции видом того, как облака плавно текут под скупыми порывами ветерка. Иначе то ли, и правда, разорется, то ли напьется в стельку и пойдет на какую-нибудь глупость. Типа той, что натворил два с небольшим года назад. Хотя тогда он был почти трезв, но все же этот факт не стопорнул лишних слов, после которых Чон пропал из поля зрения, скрывшись в какой-то клоаке мира и забрав вместе с собой все вдохновение Тэхена. И видимо, забрал, чтобы прямо пользовать, ведь пока компания Кима подыхала в муках потому, что главный проектировщик и генеральный директор по совместительству сначала проебал две трети капитала, а после погрузился в пучину депрессии, кризиса среднего возраста, внезапно нагрянувшего в тридцать с небольшим, и еще какой-нибудь хрени, которую у него обязательно бы диагностировали, увлекайся он турами по психотерапевтам, один ушлый Чон отгрохал величайший круизный лайнер в истории, скрыв весь процесс стройки от общественности. Всухую, бесспорно. — Что это? — спрашивает Чимин нерешительно, подбирая конверт со стола. Тот полностью черный, без каких-либо отличительных знаков. Когда Тэхен не удостаивает его ответом, он открывает — тот не запечатан, доставлен курьером, предназначен только для антуража — и достает молочного цвета бланк, на котором серебром отпечатан вычурный вензель прямо над витиеватым текстом. Чимин быстро читает, а после вскидывает голову. — Он охренел? — интересуется с налетом издевательства, но то не прячет бешенство, нанизанное на голосовые связки подобно бисеру на леске. — Прекрати. Тэхен морщится от чужих слов. Он понимает, почему Чимин реагирует так — тот посвящен не во все перипетии отношений между Чоном и Кимом, да и другом числится лишь для последнего, — но слышать подобное все равно неприятно. Сколько бы дерьма они с Чонгуком ни натворили за последние семь лет, все же… все же, да. — В смысле, прекрати? — Чимин подскакивает, бросает бланк приглашения на стол и всплескивает руками. — Мне напомнить, что в последний раз, когда вы пересекались, он прилюдно тебя унизил? — Он меня не унизил, — хмыкает Тэхен. — Просто уточнял детали. Он не напоминает, что встреча, к которой отсылает друг, вовсе не последняя. Последняя произошла в тот же день глубокой ночью. И закончилась гораздо хуже прилюдного унижения, которое не такое уж и унижение, на самом-то деле, — так, одна из традиционных перепалок, в которых они пытались задеть друг друга за живое, за самое больное, чтобы наверняка выдрать осколки сердец, которые сами когда-то и раскрошили «полюбовно». — Он назвал тебя бездарностью! — настаивает Чимин громче. — Человеком, который переоценил свои силы, — поправляет Тэхен занудно, отставляя указательный палец; проникающий сквозь панорамные окна солнечный луч бликует на тонком ободе из белого золота. — Ты слил баснословно выгодную сделку и просрал почти все свои деньги! Из-за него! — Ему об этом неизвестно, — он все еще говорит убийственно спокойно, с легким налетом усталости — жизнь доконает его в ближайшее время, он чувствует. — Ты отдал ему свой главный проект! — Он заслужил. — Да почему ты его защищаешь?! — негодует Чимин уже откровенно крикливо и падает на стул тяжко, словно тирада из нескольких слов выкачала из него все силы; его ладонь тут же зарывается в светлые волосы, оттягивая пряди назад. — Чимин, поменьше экспрессии, — осаживает Тэхен беззлобно, но твердо. — Во-первых, этот проект такой же его, как и мой. Я подставил его первым, передачей прав я просто вернул этот долг. Во-вторых, Чон опустился до оскорблений, потому что это я первым назвал его шкуру продажной. И в-третьих, — он тяжело вздыхает, — задрало это все. Мы оба виноваты в том, что между нами творится. Пора остановиться. — Да какая разница, кто виноват, кто нет! Вы четыре года срались, как кошка с собакой, тратили миллиарды вон и создавали то, на что обычный человек просто не способен, лишь бы доказать, у кого член больше, а теперь он приглашает тебя лично посмотреть на свой триумф, как шавку поганую? — Чимина, кажется, немного трясет, и Тэхену, что уж лукавить, приятно — всегда тепло, когда твои проблемы катастрофа не только для тебя одного. — Он за два года, которые прятался хрен знает где вообще, головой хорошенько приложился и ебнулся окончательно? Мало того, что он продался Мину с потрохами и, судя по тому, какой класс корабля я вижу в анонсе, отдал ему на растерзание твое — твое, Тэхен, меня хорошо слышно?— детище, так еще и конверт черный, будто на поминки зовет. Наконец, понял, что его мозг давно отъехал?! Пора зарыть — больше не пригодится?! — Он всегда предпочитал черное, — жмет плечами Тэхен, едва удержавшись от смешка — последняя предъява, конечно, сильно. — Он может распоряжаться этим кораблем так, как ему хочется. Запомни, Чимин. Я передал полные права на собственность. Передал Чонгуку. Язык перестает слушаться хозяина, выдавая тоскливые ноты на имени, которое он не говорил вслух уже долго. Крайне долго. Чуть больше двух лет. А ведь когда-то он озвучивал его каждый день. По-разному: с добротой, заискивающе, возбужденно, восторженно, пропитывая любовью. После с обидой, презрением, злостью, издевательством даже. Сейчас вот с ностальгической тоской и какой-то совсем уж серой безнадегой. Кажется, громкие для сердца шесть букв за двадцать три года он успел произнести со всеми существующими в мире интонациями. Подумать только, они знакомы уже целых двадцать три года.

2000

Тэхену восемь. Тэхен еще мал, но не по годам умен. Он родился в семье потомственных моряков и смотрит на волны за окном гораздо чаще, чем на собственное отражение. Кажется, он с пеленок знает, чему посвятит жизнь. Кажется, именно для этого он и рожден. У Тэхена нет близких друзей, приятели в школе любят его не то чтобы сильно — заучек в этом возрасте еще никто не принимает, — но его это не парит. У него есть океан. Тот всегда рядом, обещает. Тэхен бежит к любимому месту, спотыкаясь то и дело о камни, и все время вертит головой, рассматривая приезжих — в этом году туристов в его городе очень много. Иногда он цепляет взглядом особо привлекательные силуэты, но долго на них не задерживается — его зовет то, что воспринимается домом. Он пересекает открытый пляж быстро, пару раз чуть не врезается в веселящихся на песке студентов и, перепрыгнув несколько больших валунов и прошмыгнув мимо неглухих зарослей низковатых деревьев, оказывается там, где редко увидишь случайного человека не из местных — дикий участок у границы Восточного моря выглядит хуже официальных, предназначенных для отдыха. Песок не такой чистый, инвентаря для развлечений никакого, да и пространства не то чтобы много — толпа точно не влезет. Обычно, оказываясь здесь, Тэхен не встречает ни души. Однако сегодня ситуация другая, и его детский мозг это не устраивает. Тэхен замирает на месте, зарываясь кроссовками в рыхлый песок по инерции, когда замечает на берегу мальчишку — тот с виду младше на пару лет, сидит в метре от воды, позволяя легким волнам облизывать обнаженные ступни согнутых ног; на его коленях простенький скетчбук, в котором тот рисует, время от времени отвлекаясь на шум океана. Тэхен никогда его не видел и предполагает, что это либо какой-то приезжий, который случайно забрел в дикое место, либо кто-то из совсем недавно прибывших в их район с переездом. Оба варианта ему не нравятся. — Тут занято! — начинает сразу с наезда, его голос звучит от недовольства высоковато. Мальчишка пугается громкого тона, не услышав чужого присутствия за шепотом волн, вздрагивает и, оборачиваясь, прижимает раскрытый скетчбук к груди. Он смотрит в лицо подошедшему близко Тэхену широко распахнутыми глазами, и под наивным взором, который почему-то воспринимается чудом, вся спесь с последнего слетает — становится неловко, он мнется, почесывая икру левой ноги ступней правой. Как-то некрасиво, наверное, получилось, мамочка с папочкой его учили не этому. Не дай бог, узнают, отчитают, деду настучат, а тот потом будет браниться и палкой угрожать. Надо быстренько все исправить. Незнакомый мальчишка молчит, лишь хлопает длинными ресницами, не находя слов для ответа. Тэхен озирается по сторонам в поисках чего-то, что можно использовать для сглаживания ситуации. Ничего не обнаружив, он вновь смотрит на мальчишку, затем на карандаш в его руках и выдыхает протяжно. Снимает обувь, наступая на пятки, скидывает носки следом, прячет оба в левую кроссовку и, подойдя к незваному гостю вплотную, бухается рядом. Тот все это время пристально наблюдает за нарушителем своего единения, прижимая к груди раскрытый скетчбук — на нем черная футболка, и только оттенок гарантирует, что грифельный рисунок не отпечатается на ткани заметно. — Извини, — бубнит Тэхен не особо виновато, но все равно сбивчиво. Он шипит, когда вода первый раз касается пальцев на ногах — та кажется холодной на контрасте с жарой воздуха, — а потом вновь смотрит на мальчишку. Тот так и молчит. Тэхен кивает на его грудь и просит: — Покажешь? — когда тот мотает головой, чуть отодвигаясь, он смягчает тон: — Пожалуйста? Мальчишка мнется нерешительно, и Тэхен поражается своей выдержке. Он не может похвастаться громадным терпением, но дед в паре с палкой мотивируют нехило — его никогда не били, естественно, но зрелище устрашающее и без таких условностей. Он ждет, стараясь не давить жестикуляцией, лишь пялится проникновенно, то и дело возвращаясь взором к чужим глазам. Те наивные, честные, открытые миру. Очень красивые. Какие-то совсем уж аномальные. Проходит, наверное, минуты три, или вся жизнь, кажется, когда мальчишка решается. Робко протягивает скетчбук, а после, когда тот забирают, трет ладони о подвернутые до колен спортивные штаны суетливо. Тэхен видит на желтоватом листе набросок океана — даже в простом карандаше красиво, очень похоже, что сбивает с толку, потому что Тэхен сам рисует усердно уже как года полтора, но талант мальчишки с его каляками не сравним, это он способен понять даже в своем возрасте. Однако детская зависть не пробуждается ни на секунду. Зато лютует в бодрости любопытство: больше всего завораживает даже не то, что мальчишка рисует явно неплохо, с заделом на успех в будущем. Привлекает внимание плывущий по графитовым волнам парусник, который заинтересовывает вовсе не образом: он кривоватый, непропорциональный совершенно, мало напоминает прототип. Тэхена цепляет идея. — Любишь корабли? — спрашивает он, вновь попадая в плен чужого взора, который ярко загорается после вопроса. — Обожаю, — и улыбается застенчиво, заламывая пухлые и коротковатые по-детски пальцы на изгвазданных стружкой грифеля ладонях. Тэхен на пару секунд подвисает на лицо, что стало еще миловиднее, а после листает скетчбук, изучая другие рисунки: на большинстве из них корабли в разных ракурсах, некоторые выглядят откровенно потрясающе, над изображениями явно старались. Становится тепло не от лучей палящего летнего солнца. — Я тоже, — он протягивает руку для пожатия, подражая взрослым. — Тэхен. Мальчишка опять мнется недолго, но после все же отвечает тем же: — Чонгук. Тэхен возвращает скетчбук, и Чонгук вновь сжимает карандаш, но все еще как-то скованно, теряясь под чужим взглядом. Но чуть расслабляется, когда звучит заполошно: — Однажды я построю такой корабль, который будет размером с город, — Тэхен разводит тонкими ручками, стараясь охватить как можно больше пространства. — Самый громадный в мире. Он сам по себе будет целый мир, — Тэхен переводит дыхание, сбившееся после выпаленных реплик, и шкодливо лыбится. — Придешь посмотреть? — Приду, — звучит все еще робко, но хорошо так веет надеждой, добротно. Тэхену восемь. Тэхен еще мал, но не по годам умен. Он родился в семье потомственных моряков и смотрит на волны за окном гораздо чаще, чем на собственное отражение. Кажется, он с пеленок знает, чему посвятит жизнь. Кажется, именно для этого он и рожден. У него есть океан. Тот всегда рядом, обещает. Теперь у него есть еще и друг. Подле него сидит несуразный мальчишка, что выглядит чуть младше, рисует в своем мелком возрасте с заделом на божественный талант и с первой же секунды контакта глаза в глаза ощущается той гаванью, в которую хочет вернуться каждый корабль после бури. Или же маяком, что светит в момент этой самой бури, маня спасением. Тэхен уверен, что они с Чонгуком подружатся. Он еще никогда не был в чем-то уверен настолько.

2023

Тэхену тридцать один. Он добился огромного успеха, его знает каждая крыса в судостроении, а за его личными проектами выстраиваются очереди как в километрах, так и в морских милях. Его имя в желтой прессе постоянно полощут, а в бизнес-изданиях возносят выше небес, и любой бы сказал, что для прожитых лет у него есть все, о чем только можно мечтать. Подле него сидит друг, который сделал для него многое, поддерживал на протяжении последних лет и свернул, нахрен, горы для общего дела, однако… сколько бы ни старался, так и не смог заменить того, кто сидел подле тоже долго очень и всегда был в жизни Тэхена лучшим. И не только другом, нет. Когда-то давно Чонгук был для него и лучшим другом, и лучшим мужчиной. Лучшим соперником и конкурентом — позже. Лучшим человеком — всегда. У Тэхена огромная компания и три масштабных заказа в работе, но нет того, ради чего все начиналось. Тот проект — проект всей жизни, что должен был стать целым миром, — в других руках — крепких, он до сих пор помнит, какие надежные объятия те дарят. План корабля, ради которого он пахал десятилетие, вышел из-под его карандаша очень давно, однако так и не смог принести счастья. Мечта отобрала у Тэхена все, а после он добровольно отдал и ее саму вместе с огромными деньгами, которые заработал не потому, что хотел, а потому, что так сложилось. Тэхен нагибается над столом и притягивает к себе приглашение. На бланке нет ничего важно информативного, лишь название компании, с которой Чонгук начал сотрудничать за несколько недель до своей пропажи, местоположение лайнера, созданного под крылом и на деньги самого влиятельного бизнесмена их страны, дата и время посадки, а также подпись. Несмотря на то, что основной спонсор — Мин Юнги, вместо его фирменного автографа на бланке красуются размашистые закорючки главного проектировщика — Тэхен узнает руку Чонгука при любых обстоятельствах, даже если с Альцгеймером близко подружится. Он проводит кончиками пальцев по чернильным следам пера и хмыкает –приглашение далеко не жест вежливости, это вызов, только неясно к чему. Хотя приглашение на две персоны, что толкает на определенные размышления. Тэхен мотает головой. Он не будет думать об этом сейчас. Позже, может быть, дома, когда в очередной раз нальет бокал чего-нибудь сорокаградусного, чтобы тоскливо рефлексировать наедине с бескрайним океаном, который расстилается за окнами его огромного, но холодного пристанища. — Ты собираешься его принять? — осторожно спрашивает Чимин, почуяв неладное. — Конечно, — как само собой разумеющееся говорит Тэхен. Он смотрит на друга исподлобья, готовый защищаться, но тот молчит, лишь склоняет голову к плечу, хлопая пушистыми ресницами. — Ты со мной? — Конечно, — отвечает так же, будто других вариантов не существует. Тэхен тяжело вздыхает — снова, — поворачиваясь к окну. Два года без единой новости о когда-то друге-любимом-напарнике, а после сопернике-конкуренте ощущались больно, но сейчас в груди и вовсе нестерпимо жжет. Он точно знает, что увидит, если ступит на палубу лайнера в назначенный день, но понятия не имеет о посыле. Ему хочется думать о хорошем, но он давно не верит в оптимизм, а вот в принципиальность и обиду Чонгука — очень да. Ему хочется надеяться, что последняя встреча перевернула все не только для него, но он знает мужчину, который несколько лет стоит по ту сторону баррикад, слишком давно. Ему хочется верить в то, что самый-важный-человек-его-жизни не станет использовать самое-важное-дело-его-жизни, как оружие, но… Тэхену тридцать один. Он добился огромного успеха, его знает каждая крыса в судостроении, а за его личными проектами выстраиваются очереди как в километрах, так и в морских милях. Его имя в желтой прессе постоянно полощут, а в бизнес-изданиях возносят выше небес, и любой бы сказал, что для прожитых лет у него есть все, о чем только можно мечтать. Тэхен давно повзрослел и не идет на поводу у наивности послушным щенком, но все равно смиренной псиной соглашается на рандеву с тем, кто был много кем в его жизни всегда с уточнением «лучший». Он рассчитывает либо воспрянуть из той ямы, в которую закапывал себя на протяжении мучительных семи лет, либо разочароваться и принять окончательно то, что из-за одной глупой, но грандиозной ошибки все проебал. Ведь сейчас, когда Тэхену тридцать один, у него есть почти любые блага мира на выбор, но при этом его проклятая жизнь поразительно пустая и до страшного холодная.

2023

Пусанский порт оживлен: по коридорам здания туда-сюда снуют туристы, и пусть их пока мало — все же до официальной посадки и отправления еще часов край непочатый, — для Тэхена и это уже слишком. Среди представителей среднего класса то и дело мелькают журналисты с фотоаппаратами, и это ожидаемо, ведь после нескольких лет затишья, в которое два гениальных судостроителя страны сбавили обороты, перестав пытаться доказать что-то друг другу, подобных грандиозных событий не свершалось. Чон пропал из вида вовсе, а Ким на протяжении последних лет занимался пусть дорогостоящей работой, но все же не грандиозной — за время отсутствия главной мотивации в лице того человека, которому хотелось утереть нос любой ценой, он не придумал ничего сенсационного. Возвращение Чон Чонгука в паре с величайшим в мире произведением судостроения — та новость, которую будут мусолить не один месяц на радость жадных до грязных сплетен читателей. Не обойдут вниманием и то, что Тэхена пригласили на представление. Он успел заметить, что его уже несколько раз сфотографировали, и знает, что эти снимки мелькнут не там, где будут рассказывать о красотах лайнера. Под этими фотографиями акулы пера будут в очередной раз зубоскалить над их с Чонгуком многолетней конкурентной враждой. Мерзость. Тэхен расправляет плечи, спрятанные от палящего солнца под легкой тканью свободной светло-голубой рубашки, чтобы не давать писакам лишнего повода строчить о нем непотребства типа «Ким сломлен чужим успехом» или вроде того. Он вполуха слушает бормотание Чимина, который грязно ругается на толпу людей, и лишь тихо усмехается, когда тот удивляется огороженному коридору, предназначенному для досрочного восхождения на борт вип-персон. Будто впервые на круизный лайнер ступает или вовсе рассчитывал до сей секунды, что, прислав личное приглашение, Мин подготовит им каюты на нижних палубах — те, что из бюджетных. — Зато нам не придется стоять очередь, — протягивая документы девушке-регистратору, говорит Тэхен, стоит другу вновь упомянуть фамилии Чона и Мина в одном предложении с презрительным «позеры». — Если корабль такой, как я думаю, вместимость больше шести тысяч, не считая обслуживающего персонала. Тэхен хмурится, подумав о том, что таинственность, с которой охраняли лайнер от прессы на протяжении прошедших после анонса трех недель, просто феноменальна — ни одна фотография никуда не просочилась. Явно Мин постарался — у этого куча отвратительных методов держать газетчиков в узде. Кажется, большинство из них — что-то из садомазохизма. Того самого, в котором забивают на стоп-слово. — И сколько для обслуживания такой махины нужно людей? — любопытствует Чимин, отдавая раскрытый паспорт миловидной девушке, которая усердно строит обоим глазки — деньги и известность творят с людьми страшное, а лица этих двух мужчин мелькают в СМИ чаще, чем еженедельный гороскоп. — Тысячи две, — жмет плечами Тэхен, игнорируя чужой реснично-хлопательный флирт напрочь. — Порядочно. Они безразлично кивают, когда девушка заискивающе спрашивает, нужно ли им доставить багаж, и, получив документы о сдаче паспортов, магнитные ключи от кают, пропуска непосредственно на корабль и дорожные карты, отворачиваются от стойки, направляясь в сторону выхода к воде, который пока огорожен от основной массы пассажиров. Стоит им оказаться на улице, как вдалеке они видят его — от того, как возвышается корабль, пряча за собой чистейшее небо, кружится голова. Лайнер выглядит великолепно. Тэхен сбивается с уверенного шага сразу, как приближается настолько, чтобы разобрать в силуэте детали. Он предвидел, что случится именно так, но когда узнает в махине то, что рисовал годы назад карандашом, его сердце разгоняется бласт-битом, а дыхание перехватывает так, словно летящая с водной глади соль забила в глотке все к чертям. Он пересчитывает взглядом этажи, и тех оказывается ровно столько, сколько планировалось — двенадцать, не учитывая тех, что под водой, и верхний, самый примечательный, на котором расположен вип-комплекс, что представляет собой еще один корабль на корабле. Тэхен с берега видит огромную открытую палубу для прогулок, на которой, если проект соблюден в деталях, несколько прозрачных мостов, придуманных для того, чтобы с них можно было рассматривать бушующую стихию, потревоженную огромными вентилями мотора и ночью подсвеченную голубоватыми прожекторами. Он усмехается, пытаясь обнаружить намеки на несколькоэтажную гоночную трассу, включенную в проект по желанию одного фаната скорости, не сомневаясь, что этот самый фанат, однозначно, не мог не воплотить в реальность свой же главный запрос, учитывая, каким образом появился первый эскиз и какие силы пришлось приложить позже, чтобы продумать до каждой детали, как это провернуть. Однако корт находится по правому борту, поэтому взору не открывается. Зато Тэхен видит по левому борту сухие горки из тех, что водятся в аквапарках — те начинаются на десятом этаже и уходят прямо в открытое море. Этот абсурд они с Чонгуком выдали по жесткой пьянке. С одной стороны, это кажется немного глуповатым для настолько элитного корабля, но, с другой, в этом решении столько дуэта их характеров, что они, протрезвев на следующий день, оставили задумку напоминанием о том, сколько между ними хорошего. Чонгук не стал избавляться от глупости и после плохого. Вопреки любой логике, Тэхену становится тепло. Когда он держал труд своей жизни в руках в последний раз, тот был готов целиком, но все равно от него противно несло сыростью. В итоговом варианте не хватало жесткого и консервативного пера Чонгука. Так сложилось, что Тэхен всегда был идейным сверх меры, и его разработки, становясь гениальными каждый раз, через один считались невыполнимыми. Его называли мечтателем, который родился на сотню лет раньше нужного и хотел воплотить то, чего добиться с полным соблюдением всех условностей при имеющемся уровне прогресса просто невозможно — всегда страдает либо дизайн, либо не удается оптимизировать баланс цена-качество, в некоторых случаях он извращается до такой степени, что существующие технологии бортов просто не выдерживают массу. Но раньше на этот случай у него был козырь — Чонгук. У его друга-любимого-напарника-соперника-конкурента абсолютно всегда выходило доработать проекты Тэхена так, чтобы не особо вмешаться в конструкцию и идею, но при этом добиться возможности воплощения максимально близко к начальным запросам соотношений. Чонгук превращал абстрактную картинку в настоящий материальный продукт, который при этом выглядел, как чертово произведение искусства — таких дизайнов не делал больше никто, он обладал природным талантом к неземной креативности с детства. Их совместные проекты всегда становились лучшими, начиная с университетских лет и заканчивая тем единственным годом, в который они работали вместе еще до того, как разошлись по разным бухтам, объявив оппоненту войну. До дня, что разделил их жизни на «до» и «после», они понимали друг друга с полуслова. Они были отличной командой. Сейчас перед глазами Тэхена возвышается то, что стало одновременно их первой работой, придуманной еще в далеком детстве и начатой на бумаге в первый же год университета, и при этом она же стала последней, воплощенной все еще совместно, но уже не вместе. Душу греет то, что Чонгук проявил уважение и оставил в величественном металле характер их обоих, хоть и имел право распорядиться тем, что ему оставили на столе с мольбой принять без лишней драмы, как угодно. Когда Тэхен подходит настолько близко, чтобы увидеть название, он застывает на месте, будто его ступни затянуло в дерево под ногами, как в зыбучие пески. Он перестает слышать шелест волн — тот глохнет за сердцебиением. Ресницы становятся влажными, и если Чимин сейчас откроет рот, то ему ответят, что это все соль в порту виновата, а вовсе не то, что серебристые буквы перед глазами — лучшее, что Тэхен видел в своей жизни. В этих буквах вся его жизнь, так будет вернее. — А пафоса то, пафоса, — выносит вердикт Чимин, замирая рядом, и он не замечает, что происходит с Тэхеном, потому что увлечен открывшимся видом чрезмерно. А посмотреть есть на что. Борт пересекают множество линий, они текут к центру с разных сторон, сходясь в одной точке — образуют собой квадрат, внутри которого красуется гордое, абсолютно подходящее название: «Горизонт». И уже это рвет душу Тэхена на лоскуты, но еще одно решение — тонкое, декоративно неприметное — усугубляет все до крайности: две едва заметные красные линии, которые издали и не различишь, выделяются среди серебристых. Они ближе всех друг к другу и представляют собой классические сходящиеся линии, которые в художественных школах вечно сравнивают с железной дорогой, рассказывая подросткам об одноточечной линейной перспективе. Сквозь шум адреналина в ушах Тэхен слышит фантомное, сказанное на закате тихим мягким голосом шестнадцать лет назад: Даже параллельные линии сходятся у горизонта.

2007

Тэхену пятнадцать. Тэхен почти всегда лучший в школе по всем дисциплинам, чем гордится безмерно; временами он проигрывает первенство Чонгуку, однако это его не расстраивает, потому что делить пьедестал с достойными — почетно. А делиться с тем, кто сам по себе лучший во всем, за что бы ни брался — почетно вдвойне. У Тэхена много друзей, за ним уже ухлестывают девушки, но у него есть то, чем он может похвастаться с давних лет — мечта, ради которой он откладывает жизнь на завтра, не вылезая из учебников и художественной школы. Он прерывается от повседневных важных дел только ради того, кто стоит наравне с его мечтой, что и делает в эту самую минуту, направляясь на захолустный пляж, на котором они с Чонгуком познакомились семь с небольшим лет назад. Жаркое лето уже на издыхании, и у них не так много времени, чтобы насладиться последними деньками перед тем, как вновь придется с головой погрузиться в учебу, чтобы сгрызть все, что только предложат их зубам. Когда он достигает точки назначения, Чонгук уже ждет на излюбленном ими обоими месте и, как и почти всегда, водит карандашом по бумаге, оттачивая навыки — иногда даже Тэхену кажется, что тот старается чрезмерно. Но говорить об этом вслух решается редко. Чужая увлеченность его завораживает — Чонгук потрясающ во всем, что бы ни делал. Тэхен позволяет себе недолго понаблюдать со стороны. Он останавливается у дерева в десяти метрах от друга, приваливается к стволу аккуратно плечом, стараясь не издавать лишних звуков. Но в его ладони зажаты два горлышка бутылок, и те звякают друг о друга, на что он тихо ругается себе под нос, но с облегчением видит, что его косяк не замечен — Чонгук слишком увлечен. Когда-то восьмилетний мальчишка, что только казался младше на пару лет, а на деле родился позже всего на три месяца, выглядел несуразно. Оказалось, что он правда из тех, кто переехал в Пусан недавно — буквально пара дней. После знакомства и первого диалога, который они вели до самой темноты, за что Тэхен дома огреб укоров, он узнал, что Чонгука заодно зачислили в его школу. И прямо в его класс. Они неизбежно стали лучшими друзьями, судьбу никому не дано переиграть. Больше Чонгук не напоминал себя того времени — несуразного. Он расцветал постепенно, вытягивался, раздавался в плечах, сохраняя ту миловидность лица, что делала его особенным. И сейчас, когда они оба переступили порог юношества, Тэхен все чаще ловит себя на том, что заглядывается на друга точно так, как на него самого заглядываются девчонки. Взять хоть сейчас — ведет себя, как сталкер недоделанный. Но Тэхену пятнадцать, его гормоны взбесились, а ориентация внезапно оказалась не такой, как хотелось в начале пубертата, когда в мальчишеской компании впервые заговорили о коротких юбках. А еще Тэхен все еще умен не по годам, поэтому принял этот факт почти сразу, не выдрав со своей макушки ни единого волоска. Жизнь есть жизнь, а он есть он. Если не можешь что-то изменить, вспомни мотивашку про лимоны в лимонаде и получай удовольствие. Чем он и занимается. Спустя пару минут безмолвного наблюдения Тэхен все же решает, что, если продолжит и дальше прятаться в тени дерева, это станет уже не просто странным, а по-настоящему странным, поэтому ступает вперед. — Что делаешь? — подходя со спины, спрашивает Тэхен. Он падает на песок рядом с другом и протягивает одну из двух прихваченных бутылок слабоградусного пива, которое пришлось покупать в не самом благополучном районе, ибо тут ему — подростку в пубертате — никто бы ничего не продал, еще и деду настучали бы, его тут каждая помойная крыса знает, все же в давности капитан рыбацкого судна. Чонгук цокает языком в мнимом осуждении, но нудеть о том, что им всего пятнадцать, не начинает, молча забирая переданное. Он прячет карандаш за ухо, отвинчивает крышку, делает глоток и отставляет бутылку — крутит ее пару раз, чтобы зарыть дно в песок. — Отрабатываю линейную перспективу, — отвечает, вновь начиная штриховать. Тэхен заглядывает ему через плечо и, заметив графитный пейзаж, что развернулся прямо перед ними, тихо хмыкает. Срисовка не идентична. На изображении уже глубокая ночь, а воды океана расчерчивает ровно напополам лунная дорожка, которой в реальности на закате нет и в помине, но в воображении Чонгука — вполне. Он, и правда, страдает отработкой теории, но по сложному подходу: выверяет по сокращениям облака и размеры волн, на гребнях которых бликует луч лунного света — единственный, кто перспективе в рисунке подчиняется не смиренно. — Слишком стараешься, — скептически заявляет Тэхен, когда Чонгук, заехав грифелем сильнее нужного на светлый участок, выуживает неясно откуда обрезанный острым углом ластик и подтирает лишнее. Стоит тому бросить на него недовольный взгляд из-под упавшей на лоб темной немного вьющейся челки, он говорит: — Чонгук, ты все это знаешь. Тебя ночью разбуди, ты о любой перспективе завернешь доклад на пару часов. Хоть раз займись чем-то для удовольствия. — Это и есть для удовольствия, — отвечает тот, на что Тэхен вскидывает бровь — в этом жесте так и читается кротко саркастичное «ну-ну». Чонгук опять цокает языком и, вернувшись к рисованию, бубнит: — Я просто подумал… Забавная штука эта линейная перспектива. Тэхен ждет продолжения, но его не следует ни через минуту, ни через две тоже. Тишину разбавляет лишь шепот волн, шелест листвы на редких деревьях за их спинами да скрип грифеля о крупнозернистую бумагу. — М? — подталкивает он условно вопросительным звуком. — Логика мысли будет закончена? — Параллельные линии, — изрекает Чонгук таким тоном, словно говорит о чем-то очевидном. Вроде как о том, что солнце встает на востоке или подобная элементарная хрень. Когда он краем глаза замечает, что на его профиль в упор пялятся в ожидании подробностей, тяжело вздыхает. — Если посмотреть под другим углом, они все-таки пересекутся, — разжевывает для недалеких. — Есть в этом что-то философское. — Тебе во всем мерещится что-то философское, — фыркает Тэхен. Он откручивает крышку на своей бутылке — как-то и забыть о ней уже успел. — Просто задумайся. Вот есть у тебя две линии. По всем правилам они никогда не соприкоснутся, и ты обязан в это верить, иначе преподаватель по геометрии тебя четвертует, — Чонгук откладывает скетчбук на песок, вытаскивает из-под специального крепления на резинке на нем второй карандаш — тверже, предназначенный для эскизов, — и выставляет оба параллельно друг другу сточенными концами к небу. — Они могут быть похожи в толщине и направлении, и если смотреть на них так, то они никогда не найдут ничего общего, хоть и идентичны. Это рациональный подход. Но стоит изменить угол обзора и посмотреть на проблему творчески, — он поворачивает карандаши горизонтально и сдвигает их друг к другу на манер линейной перспективы, — и они встречаются в одной точке. Тэхен скептически оценивает получившуюся инсталляцию и смотрит на Чонгука, вскинув бровь. — Ты пьян? — интересуется он с налетом снисхождения, а-ля: «Что ты несешь вообще?» — Нет в тебе никакой романтики, — отмахивается Чонгук, отчаявшись направить мышление друга в художественное русло. — Я вижу в этом аллюзию на судьбу. Два человека могут не находить общий язык, если у них разные взгляды на жизнь, но, если изменить угол обзора… — он кивает на карандаши, где те соединяются грифелями вопреки всем законам геометрии, — в конечном итоге даже параллельные линии сходятся у горизонта. Тэхену пятнадцать. Тэхен почти всегда лучший в школе по всем дисциплинам, чем гордится безмерно; временами он проигрывает первенство Чонгуку, однако это его не расстраивает, потому что делить пьедестал с достойными — почетно. Тэхен еще слишком молод, чтобы оценить глубину того, о чем говорит романтичный не по годам Чонгук, он вникнет гораздо позже. Но уже сейчас, когда смотрит на лучшего друга, видит в глазах напротив целую вселенную и готов выслушать еще сотни подобных умозаключений, которые в силу юности пока считает чушью полной, он способен понять, что влюблен в Чонгука вовсе не по-дружески. И принять это, в общем-то, способен тоже.