Даже параллельные линии сходятся у Горизонта

2023

Чонгук приводит его в кабинет, который располагается не так уж и далеко от ресторана, и, судя по обстановке, это помещение предназначено для Мина или кого-то вроде — достаточно строго, но очень богато. Статус отражается в каждой мелочи: дорогой мебели, небольших элегантных статуэтках, позолоте на перьевой ручке, что стоит во главе стола в специальной вычурной подставке. Можно было бы подумать, что здесь работает сам Чонгук — а он в первом рейсе лайнера занимается именно этим, проверяя каждый элемент корабля на практике, — однако пусть они и расстались давно, Тэхен все равно знает точно, что обстановка не про него совсем. Вот все, что тут есть, каждый мельчайший элемент — все мимо. Они расходятся по разным углам и не разговаривают поначалу: Тэхен делает вид, что его интересует антураж чьего-то укрытия, Чонгук снимает пиджак, ярко демонстрируя, что ему официоз всех этих деловых мероприятий все еще стоит поперек горла. Он даже кривится брезгливо, что Тэхен улавливает, бросив на него взгляд украдкой. Под пиджаком у Чонгука то, что до этого казалось водолазкой с воротом под горло, оказывается безрукавкой, и в тот момент, когда татуировки на бицепсах играют под лучами заходящего солнца, проникающего в огромное окно в пол, приходится сделать усилие, чтобы изучить внимательно и до деталей невзрачные фигурки каких-то богов на полках, а не то, что когда-то было главным фетишем. Семь лет назад Тэхен обязательно отпустил бы какую-нибудь скабрезную шутку. Сейчас он старается не скрежетать зубами и ждет, когда его визави первым начнет разговор. И ждет. И снова ждет. Но Чонгук затихает почти без движения — он встает перед одним из больших окон, которое отодвинуто и позволяет морскому воздуху проникать в помещение; он прячет руки в карманах брюк, забивает легкие солью и молчит. Молчит. И снова молчит. Не выдержав тяжкой тишины, Тэхен резко к нему разворачивается и выпаливает: — Что за договор, Чонгук? — Сколько ты отдал за возвращение борта, Тэхен? Вопросы сотрясают воздух одновременно и, черт, звучат вместе так гармонично, будто предусмотрены сценарием какой-нибудь пьесы с отличной моралью. Жаль, что их мораль не такая уж и отличная — жизненная, конечно, но все же про банальную глупость, встречающуюся на каждом углу. Вспоминаются попсовые фразы про «ничего нет сильнее любви» и циничные ответы про то, сколько всяких вещей — вроде гордыни и предательства — гораздо могущественнее. Тэхен хотел бы удивиться тому, что Чонгук прекрасно представляет, что его компания обнищала. Он даже делает это недолго, но после стрелой в висок прилетает мысль о том, что, если Чонгук никогда не был идиотом, почему он должен стать им теперь? Даже последний дебил бы догадался, что Тэхен вернул права себе, раз просто взял и подарил их кому-то без вмешательства третьей стороны и сделал строительство Горизонта возможным не только для самого себя. Ему не хочется себе признаваться, что он, наверное, всегда догадывался, что второй догадывается тоже. А убеждал себя в обратном только потому, что не хотел никакой демонстративности — банально от нее устал. Ему нужно было исправить хоть что-то, и он хотел хоть раз в жизни повести себя благородно и правильно, а не наполнить благие мотивы показухой. От этого тоже несет отвратительно эгоизмом, но все же… но все же, да. Чонгук громко цокает языком, напоминая себя из далекого прошлого. — Вроде солидный бизнесмен, а треплется, как девка легкомысленная, — негодует он, сразу догадавшись, кто слил информацию о договоре. Тэхен ничего не подтверждает. Он приближается к столу, прижимается бедром к темной столешнице и жадно скользит взглядом по широкой спине, впервые за долгое время видя ее так близко. Со стороны, наверное, напоминает какого-то маньяка — кажется, будь его взор материальным, обглодал бы Чонгука до костей. Чувствует ли себя Тэхен снова жалко? Абсолютно точно. Жалеет ли? Очень вряд ли. Чонгук отчаивается дождаться ответа и оборачивается через плечо. Тэхену очень хочется смотреть ему и в лицо тоже, но это то, что из категории самых сильных слабостей, а он все еще без понятия, для чего его позвали. Поэтому смотрит сбоку от мужчины, цепляет периферийно его скулы, но остальные черты оставляет в расфокусе, концентрируясь там, где в небе смешиваются синие, красные и желтые оттенки, рассказывая о близком наступлении ночи. — Так сколько ты отдал, чтобы прервать контракт раньше прописанного срока? — настаивает Чонгук, и его тон звучит строже, однако в этом нет злобы. Слышится просьбой о честности. — Почти все, что у меня было, — Тэхен вручает ему эту честность безвозмездно, ничего не требуя взамен и ничего не скрывая. Смысла в этом больше никакого. — Им пришлось отозвать восемь кораблей, которым до стадии готовности оставалось еще прилично, я отказался ждать, а без моего разрешения они не прошли бы сертификацию. Поэтому им пришлось подчиниться моим требованиям и согласиться на другие модели, но компенсация за потери почти целиком легла на меня. Чонгук шумно втягивает воздух сквозь сжатые зубы — получается шипением; он явно поражен раскладом. Тэхен все еще не смотрит на него, наблюдая за природной краской, что раскрашивает закат чудесато. — Ну и зачем? — спрашивает, едва размыкая губы. Тэхен бы не расслышал, если бы в кабинете не звенела оглушительная тишина. Он все же отвлекается от неба и позволяет себе посмотреть в чужие глаза, что все эти секунды впивались в его лицо так пристально, будто мечтали проникнуть под кожу, добраться до мозга и распотрошить там все в поисках громких мыслей. Когда наивный, открытый всему миру мальчик научился смотреть так? Тэхен хмыкает. Видимо, в тот самый момент, когда захлопнул за собой дверь. Потому что точно не раньше. — Давно надо было так поступить, — он жмет плечами равнодушно — это та правда, которую тоже следовало озвучить намного раньше. — На самом деле, его вовсе не надо было заключать. Этот контракт не стоил вложенных средств. Ни одного дня из тех лет, что просуществовал, не стоил. Стоит фразе замолкнуть, и веки Чонгука широко распахиваются — он точно понимает подтекст между строк снова, как и два года назад, вот только теперь слова не призваны задеть за живое. Тэхен пусть все еще завуалированно, но все же вслух признает, что сыграл грязно. Как признает и то, что жалеет об этом с самого начала — с той самой секунды, как оставил свою подпись в скрепляющем сделку документе и отложил ручку, позже сцепив пальцы друг с другом до боли, чтобы не порвать дрянную бумажку тут же. — Пятнадцать процентов всей чистой прибыли принадлежит тебе как владельцу идеи, — отвечает честностью на честность Чонгук, чем ошарашивает. Нет, не честностью ошарашивает, та как раз в тему. Содержанием. — Это очень много, — выпаливает Тэхен. Названная сумма превышает привычные в их бизнесе примерно раз так в пять. Это огромные деньги, Мин лишь с одного плавания должен зарабатывать плюс-минус годовой бюджет небольшого городка, и пусть из выручки постепенно вычитаются затраты на строительство, которые тоже огромны настолько, что представить себе страшно, да и расходы на каждое плавание… Все равно чистая прибыль и после этих манипуляций внушительна. Тэхен не знает наверняка, сколько с билетов выручил Мин за этот рейс, но готов поставить свою жизнь, что, если сравнить то, что собирается отдать ему Чонгук, и то, что он зарабатывал в месяц на военных, эти цифры даже рядом не встанут. А он поимел с авианосцев очень много. Правда, после отдал тоже дохрена, но это семантика. — Юнги пришлось согласиться. Я отказался работать на других условиях. Он не дурак, представлял, насколько проект выгодный. Чонгук фамильярничает, не включая в речевые обороты ни грамма субординации. Это вновь напоминает о Соен и сигнализирует, что, должно быть, отношения с этими двумя у стоящего у окна мужчины довольно близкие. Но Тэхен не будет думать о ядовитой гадюке, смотря в глаза любимому человеку, он отбивается от грязных мыслей так усердно, что напоминает себе своего деда — да, того самого, что с палкой на старости лет за ним носился, но так ни разу и не догнал. — Что получаешь ты? — спрашивает Тэхен, предчувствуя, что ответ ему одновременно не понравится и понравится очень. Не понравится потому, что Чонгук явно не смог бы выбить себе хороших условий, уже раскрутив Мина на такую щедрость в отношении человека, который на верфи то ни разу не показался. Понравится потому, что… даже без конкретики он понимает, что Чонгук превратил материал с потрепанной временем флешки в полноценный корабль, не получив за это ничего соразмерного. Догадки неизбежно приводят к тому, что жалкое, избитое до полусмерти сердце бьется сильнее, разбрызгивая метафорическую кровь из таких же метафорических ран, а не менее жалкая надежда шепчет: «Это ведь что-то значит, верно?» — Удовольствие, — говорит Чонгук, подтверждая все предположения, и слово не звучит убеждением, оно, скорее, вопрос, на который Тэхен вряд ли ответил бы положительно, если бы спросили его. Он смотрит на Чонгука пристально и может сказать абсолютно точно: тот не тянет на счастливого человека, который все еще способен радоваться успехам. Совсем. Каждый турист на лайнере, да и один Ким Тэхен тоже, проходя по любому, даже самому невзрачному коридору корабля, выглядит в моменте счастливее, чем тот, кто все вокруг создал. — И все? — спрашивает едва слышно, на что Чонгук лишь ведет плечом — это даже не полноценное пожатие. Просто какая-то посредственная неопределенность. — Почему ты на это пошел? Чонгук смотрит устало. Безрадостно. Совершенно по-больному. Он очень громко молчит. А после отворачивается обратно к окну. И, Тэхен, кажется, понимает. — Что у тебя с Соен? — спрашивает снова, ему принципиально важно знать. Чтобы убедиться, что не ошибается. — Что у тебя с Паком? И вот тогда Тэхен понимает не «кажется», а «точно». Осознание щелкает — это буквально громкий звук, с которым сомнения испаряются, а все, что смущало когда-то, встает по своим местам, будто притянутое магнитом. События последних лет проносятся перед глазами, и каждый поступок Чонгука обретает новый смысл. — Да не, не может быть, — Тэхен мотает головой, не в силах поверить, что все было настолько просто с самого начала. Он проводит аналогии, вспоминает, как сильно взбесился, увидев Чонгука и Соен рядом впервые, проецирует это на встречу после расставания, где его самого застали в обществе Чимина веселящимся. Он оценивает с чужой позиции происходящее позже на протяжении четырех лет, и то, во что складывается полноценная картина, отражающая видение обоих главных как художников, так зрителей, ему не нравится. Получается еще гаже, чем есть на самом деле. Тэхен отодвигается от стола, медленно подходит к Чонгуку — тот едва заметно вздрагивает на каждый твердый шаг, — встает у границы между двумя большими окнами и прижимается к ней плечом, поворачиваясь так, чтобы хорошо видеть профиль мужчины. — Ты решил, что я с ним, еще тогда? — спрашивает тихо и осторожно. Чонгук не кивает, он застывает, будто одна из скульптур местного замысловатого сада. Но Тэхен словно снова знает его почти всю жизнь — так и есть, верно? — потому что и в этом видит ответ. — И думал так все это время? Чонгук бросает на него секундный взгляд, но его достаточно, чтобы заметить покрасневшую склеру — как если бы он не спал пару недель, ухватывая отдых лишь урывками, минут по двадцать в день. И Тэхену очень не хочется представлять, как со стороны воспринималась вся ситуация, но сделать это приходится, потому что в этом весь смысл. Как должен был вести себя тот, чей любимый человек сначала послал на хрен все убеждения, поставив работу выше чужой личности, а после, найдя себе новую любовь, все равно не оставил в покое, а окатил целым цунами извратившихся чувств, которые теплыми быть перестали? Это ведь Тэхен знает, что добивался хоть какого-то внимания, которым его радовать не желали. Чонгук считает, что над ним просто издевались, похоже. — Господи… — шепчет Тэхен не просто удивленно, он в гребаном ступоре, потому что масштаб чужой боли поражает, а он так долго считал жертвой обстоятельств себя. — Чимин женат уже четыре года! У него дочке два, чтоб ты знал, и она точно захватит мир однажды, потому что уже сейчас маленькое исчадие ада. А его милая, прекрасная жена, будь она неладна, обожает трахать мне мозг каждый раз, когда он задерживается на работе, за это путешествие она вообще меня расчленит, когда мы вернемся, — он выпаливает это на одном дыхании, и горло саднит от передоза слов. — Как ты додумался до этого бреда? — Слухи ходят разные, — Чонгук отмирает, пожимая плечами; то, что его голос не звучит так, будто его вот-вот похоронят, внушает надежду. Все еще черт знает на что, но надежда становится стойкой, добротной такой. — Тебе ли не знать, как работают слухи, Чонгук, — укоряет Тэхен. — Чимин прячет семью от СМИ, потому что терпеть их не может, а мне в койку тащат любого, кто оказывается в радиусе метра, особенно мужчин, это же такая сенсация: «Легендарный Ким Тэхен гей, смотрите все», гребаная консервативная до мозга костей Корея. Естественно, они приписали мне роман с тем, кто ко мне ближе всех. Эти слухи даже тебя в мою постель подкладывали, и не один раз, а я что-то не помню тебя там в последние семь лет. Лишь когда заканчивает предложение, Тэхен осекается, потому что… ну, неловко. Они впервые за долгое время разговаривают откровенно и затрагивают свои отношения очень осторожно, а он… Молодец, Ким Тэхен. И все же ему не удается удержать слабую улыбку. Оправдываться перед этим человеком ему абсурдно понравилось, как понравилось и то, что его бывший, но все еще любимый мужчина вообще об этой теме размышляет, ведь статей про Тэхена с Чимином было не так много — всего три-четыре за все время. С Чонгуком СМИ его шиперили гораздо чаще — такие заметки писали в свое время чуть ли не каждые два месяца, писаки зубоскалили над всеми их встречами под камерами, бросаясь категорично от ненависти до любви. Читать их, кстати, было больно, да. Но сейчас Тэхен сделал бы это снова. Он совершенно случайно цепляет взглядом руку Чонгука, которую тот достает из кармана брюк всего на секунду — убрать упавшую на лоб прядь, — и там блестит такое же кольцо, что ютится на пальце самого Тэхена почти каждую минуту каждого дня. Надежда, что шептала про значимость чужих поступков пару минут назад, голосит о том же в голос. — Ни разу за все эти годы я не думал ни о ком так, как всегда думал о тебе, — он решает идти до конца. — Ты никогда не был идиотом. — Ты тоже, — Чонгук становится оживленнее, это почти незаметно, потому что малость совсем, но очевидно для того человека, что когда-то знал от и до. Тэхен вскидывает бровь, не понимая, к чему отсылает реплика. — Я гей, Тэхен, — помогает, напоминая. — Ну какая, к черту, Соен? — Ты вас со стороны видел? — Тэхен не может сдержаться — кривится наглядно. Ну правда, блядская сладкая парочка. — А ты вас с Паком? — парирует Чонгук, и приходится поверить, потому что они оба тактильные очень. — Мы просто друзья, к тому же, она по девочкам и ее пара, с которой они вместе со школы, вообще-то тоже здесь. Мы познакомились на одном из приемов и подружились, позже она вызвалась помочь мне с Юнги. Если бы не Соен, полностью твое видение он бы не поддержал. Ты ей не очень нравишься, потому что она знает, но она все равно потратила много времени, чтобы уговорить брата, когда я сказал, сколько всего это значит. — Наше, — твердо произносит Тэхен, не собираясь больше этого терпеть. — Наше видение. Не мое. Они смолкают, смотрят друг на друга пару долгих честных секунд, а после одновременно смеются, когда до них доходит, насколько абсурден этот разговор. Они расстались семь лет назад и сделали это не лучшим образом, много времени цапались, как кошка с собакой — спасибо Чимину за подходящее сравнение, — а сейчас отчитывают друг друга, так очевидно высказывая ревность, что говорить о чувствах больше и не стоит, все всем уже понятно. Тэхен буквально слышит, как осыпаются последние колючки с них обоих — те с шорохом валятся к ногам, обнажая не напускное. Все сплошь настоящее. И пусть до сих пор неясно, что со всем этим делать, становится легче. Впервые за семь лет на плечи неподъемным грузом не давит то дерьмо, что они оба наворотили — не испаряется окончательно, но в весе теряет достаточно, чтобы вновь выпрямиться и посмотреть на мир уверенно. — Где ты был? — стерев выступившие в уголках глах смешливые слезы, спрашивает Тэхен серьезнее. — За кульманом, — тон снова становится скованным. — Два года? — Мне надо было подумать наедине с собой, — Чонгук мрачнеет, скупая улыбка, что осталась после паузы на веселье, стирается — похоже, ничем приятным размышления для него не стали. — А потом? — спрашивает Тэхен, давая Чонгуку не больше пары месяцев на анализ — это ему понадобились годы, второй всегда соображал лучше и точно справился и в этот раз быстрее. — А потом мне надо было извиниться, — звучит полувопросительно. Чонгук обводит взглядом стены кабинета, намекая, как именно он извиняется. Впрочем, об этом и так уже все догадались. Он никогда не любил говорить много. Зато действовать — очень. — Существуют слова, — фыркает Тэхен, пытаясь хоть немного скрыть то, насколько ему приятно, однако улыбка, что просится на лицо без спроса, выдает с потрохами. — Действительно? — Чонгук вскидывает бровь, намекая на то, как извинялись перед ним. — Тушè, — признает. Ему тоже показалось недостаточным банального: «Мне жаль». — И что дальше? Последнее он говорит тише. Тэхен очень не хочет бежать вперед паровоза, но в то же время хочет нестись сломя голову. — Так далеко я не заглядывал, — жмет плечами Чонгук. — Чего ты хочешь? — А ты? — Мне все еще ничего не нужно, — многозначительно. Любой другой воспринял бы это, как от ворот поворот, но не Тэхен. Потому что Чонгук говорил ему это часто когда-то — почти каждый день, на самом деле. И всегда дополнял: «У меня уже есть ты». Сейчас он фразу не заканчивает, потому что не так это давно, однако желание продолжить легко читается в глазах. — Многое изменилось, — Тэхен не хочет этого говорить, потому что прямо в эту секунду сбывается то, о чем он думал одинокими ночами, но сказать он должен. Если хочет, чтобы не получилось, как в прошлый раз. — Мы, в том числе. — Люди переменчивы. Они меняют взгляды на жизнь, ошибаются, а после исправляют ошибки. Это жизнь, Тэхен, ты либо пробуешь снова и снова, либо плывешь по течению и принимаешь только то, что тебе дают, не прилагая усилий, — этого становится достаточным, чтобы решиться. — Я предлагаю тебе кофе. Выбор за тобой. — Он тут есть? — спрашивает Тэхен, не признающий ничего, кроме одного-единственного сорта зерен в одной-единственной сети кофеен. Он уверен, что об этой его особенности забыть никак не могли. Ведь именно Чонгук, пьющий жидкую бодрость литрами, спустя сотни споров о том, что кофе — дерьмо полное и часы чужого нытья нашел то, что понравилось его тогда еще лишь другу, и наглядно доказал, что на все нужно смотреть шире, потому что у этого всего всегда есть исключения. Им было шестнадцать. Целая жизнь прошла. — На девятом этаже, — кивает Чонгук. — Ты до сих пор его любишь? — Люблю, — Тэхен не уверен, что они все еще подразумевают кофе, но оба делают вид, что точно да. Для остального слишком рано — почва хоть каких-нибудь взаимоотношений, отличных от разрушительных, крайне хрупкая. Топни лишний раз, и сразу даст трещину. — Свидание? Тэхен уточняет, чтобы точно знать, может ли рассчитывать на что-то большее. Ему нужно удостовериться, что он все понимает правильно. — Свидание, дружеский завтрак, деловой, — предлагает варианты Чонгук, не скрывая, что тоже сомневается в том, что ему позволено. — Тебе решать. Они снова похожи. — Тогда свидание. И мягкая улыбка в ответ. Это как вернуться домой. В детстве домом ощущался океан. Такая себе попсовая хрень. Теперь Тэхен способен оценить еще более попсовую фразу о том, что дом не место, дом — люди. Его дом наконец-то снова рядом, снял все замки, распахнул окна и пригласил нерешительно такого же нерешительного гостя. А гость ступает на порог очень аккуратно, хотя раньше предпочитал вламываться, не опасаясь срывать двери с петель. Тэхен рассматривает лицо Чонгука, который вновь повернулся к горизонту, позволяя легкому ветерку играть с волосами, и размышляет о том, как сильно меняется жизнь, когда перерастаешь юношеский максимализм. — В молодости было гораздо проще, не считаешь? — говорит он тихо. — В молодости катастрофой становятся любые мелочи, кроме по-настоящему важных, — так же едва уловимо слуху отвечает Чонгук. — Но и у нас вышло довольно забавно, если не подключать эмоции. — Что забавного? Он бросает мимолетный взгляд на Тэхена, и в его радужках, что потеплели окончательно, можно рассмотреть танец ностальгии. — Ты снова не поймешь всей глубины романтики, — отсылает Чонгук к давнему разговору, который Тэхен вспоминал за дни на корабле уже десятки раз — всегда, когда видел название лайнера на эмблеме любой мелочи-собственности. — Я тоже изменился, — почти шепчет, настаивает, хотя, наверное, знает, что пришло на ум другому — его радует, что тот так и остался чрезмерно романтичным, как и в свои пятнадцать, пусть сейчас по его внешнему виду и любви к молчанию этого и не скажешь особо. — Ты отдал мне свою мечту, чтобы извиниться… — не разочаровывает Чонгук, говоря именно то, что от него ожидают. — А ты вернул мне ее, чтобы извиниться в ответ? — продолжает за него Тэхен, на что кивают. — Это не забавно, — качает он головой. — Но глубоко? — Масштабно. — Как раз в нашем стиле, — и коротко смеются оба, потому что да, так и есть. Стоит взглянуть на список достижений, и сомнений не остается — большой размах это про них и по отдельности, и вместе. — Мне очень нравится название, — совсем тихо выдает Тэхен, и в этом столько благодарности, что ей можно захлебнуться. Вышла бы не самая плохая смерть. — Если линии никак не могут добраться до горизонта, стоит привести Горизонт к ним. — Фу, слишком слащаво, — Тэхен морщит нос, оправдывая реплику, но широкую улыбку сдержать не может. — Не в нашем стиле, — Чонгук тоже улыбается впервые за долгие годы так же, как и раньше, когда они еще ютились в крохотной студенческой квартире, не имея ничего, но владея целым миром. — Совсем. — Я больше не могу, — это выходит почти стоном. А потом Тэхен преодолевает расстояние между ними и обвивает крепкую шею руками. Он не напирает, делает это даже робко в какой-то степени, так, как не делал никогда, однако это не ощущается недостаточным. Прикосновение спустя столько лет кажется таким же знаковым, как увидеть океан своими глазами в детстве. Как первый выход в море, первый спущенный на воду корабль, первый значимый успех. Когда его так же несмело, неловко даже обнимают в ответ, поглаживая ладонями по спине, становится лучше. Это уже как прижать к себе любимого человека спустя семь лет бесконечного дерьма, в которые каждый день захлебывался горечью, а после вновь получилось дышать. Да, именно так. Тэхен чуть поворачивается, прижимается носом к выбритому виску и глубоко вдыхает, одной рукой зарываясь в волосы на макушке — там, где те сохранили длину, а другой поглаживая шею сзади — под кончиками пальцев носятся галопом мурашки. Для Тэхена Чонгук всегда — и даже сейчас — пах морем. Не той банальной свежестью бриза, которым воняет каждая общественная уборная, а более тяжелым ароматом: едкой солью и йодом; песком, обжигающим ступни, и металлическими нотами озона; бескрайними просторами, долгими путешествиями и бесконечной свободой, которой наслаждаешься вдвоем; поцелуями, горчащими морскими каплями на языке. Будь Тэхен моложе, ему хотелось бы сейчас всего и сразу: обжечься дыханием на губах, вспомнить горячие касания, услышать хриплые тихие стоны. Получить максимум от того человека, от которого долго ничем, кроме гнева, не фонило. Но ему давно не двадцать и уже даже не двадцать пять. Ему торопиться некуда. Этот момент, что окутывает теплым покрывалом чувств, требует, чтобы его вкусили сполна и оценили по достоинству. Чем он и занимается, жадно втягивая запах с теплой кожи носом и наслаждаясь тем, как мягкие пряди путаются на кончиках пальцев — каждое прикосновение ощущается маленьким ожогом-воспоминанием, и ему очень хочется, чтобы следы какие-нибудь оставались, болючие даже, возможно. Лишь бы убедиться, что это точно не сон. Много лет назад все было просто и понятно. Сейчас — гораздо сложнее. Взрослая жизнь внесла много корректив, накинула тонны проблем на плечи и наблюдает с усмешкой: «Справятся али нет?» Справляться после лет недопониманий, недомолвок и, что уж скрывать, кучи мелких и не очень ошибок приятно. Пусть они только начали, но все уже кажется значимым, что ли. Будто добился чего-то важного. Чего-то далеко не материального. И будет еще много раз больно, наверное. Возможно, даже больнее, чем в день, в который они поломали свои отношения, пойдя на поводу эгоизма и обиды. За семь лет они сильно потрепали нервы, были друг для друга никакой не тихой гаванью, а каким-то странно извращенным маяком, который манит к себе, но вовсе не в безопасное от бури место, а в самый ее эпицентр. Они отвыкли друг от друга, да и изменилось многое, ведь жизнь не стоит на месте, но… …но Тэхену и Чонгуку тридцать один. Они добились успеха, исполнили мечту всей жизни и, что гораздо важнее, научились ценить и разговаривать. Теперь они понимают куда лучше, что в попытках отстоять свое я нет ничего плохого, но, когда речь идет о близких, иногда приходится идти на сложные компромиссы и наносить удары по алтарю собственного эго. Жизнь вообще штука погано тяжкая, к ней нужно уметь адаптироваться. Нужно разговаривать. Слушать. Слышать. И, что тоже важно, не просто принимать близкого, но и хотеть его понять. Ведь громкое: «Люблю его со всеми недостатками» классно, конечно, однако в некоторых случаях даже этого не хватит. Любовь пусть и спасает, но сама по себе чертовски хрупка, ее очень просто покалечить. И рано или поздно всегда наступает момент, когда одной любви оказывается недостаточно. Тэхену и Чонгуку тридцать один, и, кажется, сейчас они готовы к тому, чтобы проверить все эти теории на практике. Так что, наверное, у них сложится во второй раз лучше, чем в первый. Ведь в конечном итоге даже параллельные линии сходятся у горизонта, забивая на нерушимые геометрические законы, что говорить о двух людях, которые на своем личном Горизонте могут сами устанавливать правила — у них все получится проще гораздо. Если, конечно, они продолжат смотреть друг на друга под нужным углом.