Parler à Dieu.

Наступил вечер. В уютной обстановке у камина сидели Бог и Маринетт. Огонь в камине горел ровно, но время от времени из пламени вырывались крошечные искры, похожие на миниатюрных светлячков. Они кружились в воздухе и мягко оседали на плечи Маринетт, словно пытаясь её согреть. — Я так устала, — вздохнула девушка, протягиваясь и зевая. — Иногда кажется, что весь мир держится на моих плечах. — А я наоборот, — улыбнулся Бог, и в его улыбке было что‑то озорное, совсем не божественное. — Мне кажется, что мир держится на чём‑то гораздо более хрупком. На улыбке, на случайном взгляде, на том, как кто‑то рядом просто вздыхает и признаётся, что устал. Он приблизился к ней и протянул чашку, в которой вместо кофе плескалось что‑то тёплое и золотистое, пахнущее корицей и далёкими странами. — Это не решит всех проблем, — сказал он, — но, может, поможет на одну ночь забыть, что ты дракон‑хранитель. Маринетт осторожно взяла чашку. Тепло медленно разливалось по её ладоням, и впервые она почувствовала, что быть сильной — это не значит нести всё в одиночку. — Послушай, — продолжил он, усаживаясь напротив, но чуть ближе, чем раньше. — Как у тебя дела лично? Не как у хранителя, не как у воина, а как у девушки, которая просто хочет, чтобы вечер был спокойным. — Всё нормально, — начала она привычную фразу, но вдруг остановилась и тихо добавила: — Нет. Сегодня не нормально. Сегодня мне хочется, чтобы кто‑нибудь сказал, что я имею право просто быть уставшей. — Ты имеешь право, — твёрдо сказал он. — И не только на усталость. Ты имеешь право на маленькие радости, на тишину, на то, чтобы иногда не спасать мир. Она кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок. — А Люциус как? — спросила она, сама не зная, зачем. Бог фыркнул, и на этот раз в его взгляде мелькнуло не столько раздражение, сколько горькое понимание. — Меня не интересует этот Полубог. Но меня интересуешь ты. И то, что с тобой происходит. Маринетт снова кивнула и замолчала. Она не переносила холодных и высокомерных людей, но сейчас в его словах не было высокомерия — только искренность, от которой становилось одновременно и легче, и тревожнее. Драконы по своей природе были хладнокровными, и об этом знал только Междумирец. При мысли о Междумирце её настроение упало. — Ты в порядке? — спросил Бог, и теперь в его голосе звучало не безразличие, а настоящая забота. Она не смогла солгать. — Не совсем. Он ничего не ответил, но встал, подошёл к окну и распахнул его. В комнату ворвался прохладный вечерний воздух, а вместе с ним — тысячи звёзд, рассыпанных по небу, как драгоценные камни. — Смотри, — тихо сказал он. — Каждый из этих огоньков когда‑то был просто искрой. Маленькой, почти незаметной. Но они собрались вместе и стали целой вселенной. Иногда достаточно просто знать, что ты не одна. Маринетт встала и подошла к окну. Они стояли рядом, не касаясь друг друга, но чувствуя одно и то же: как ночь накрывает мир своим тёмным покрывалом, а звёзды дарят надежду. Так прошёл их вечер — не в разговорах, а в тишине, наполненной смыслом.

***

В последующие дни Маринетт продолжала искать ответы у мудреца. Его слова о Междумирце, о бремени равновесия, о закрытых сердцах постепенно складывались в её сознании в новую картину. Она начала понимать, что холод Междумирца — это не равнодушие, а защита. Но в её сердце всё равно оставалось место для надежды. А ещё в её жизни появился новый, тихий ритм: Бог больше не пытался казаться всезнающим и всемогущим. Он приносил ей редкие травы для чая, рассказывал истории о звёздах, которые видел в разных мирах, и иногда просто сидел рядом, пока она молчала. Однажды утром Маринетт нашла у своей двери маленький кристалл, прозрачный, как слеза, и внутри него — крошечную золотую искру, точно такую же, какие вылетали из камина в тот первый вечер. К кристаллу была прикреплена короткая записка: «Чтобы ты знала: даже в самой холодной темноте есть свет. И он ищет тебя». Осень пришла, и лес заиграл золотыми и багряными красками. Маринетт всё так же приходила в священную рощу, разговаривала с мудрецом, думала о Междумирце. Но теперь к этим мыслям прибавилось ещё одно чувство — тихая уверенность в том, что где‑то рядом есть тот, кто видит её не только как хранителя, но и как девушку, которая умеет уставать, мечтать и надеяться.