Случай на Троицу

      Как Санёк, конечно, не расскажу, но постараюсь. Забавный случай.       По обычаю на Троицу в субботу с самого утра мать разбудила, велела всем на кладбище собираться. Считая себя правоверным христианином, Санёк не перечил. Это ж на кладбище, а не в церковь.       День июньский, погода чудесная, солнце ласковое, птички с песнями, давка в автобусе — всё как полагается.       У кладбищенских ворот прикупили цветочков и неторопливо всем семейством пошли навестить почивших родственников. Посидели у бабки на могилке. Мать поплакала, отец повздыхал, сестра газетку посчитала, Санёк головой повертел. Народу кругом — несметно. Одни уже по дороге на выход тянутся, другие между оградок шныряют, ищут могилки родных. Тут справа через два памятника за столиком пара мужичков с бабёнками негромко песню заунывную затянули.       Наконец мамка слезы утерла, по стопочкам плеснула по пятьдесят грамм. Выпили. Благодать: день чудесный, солнце лучистое, воздух лёгкий — прям не нарадуешься.       После посетили дядьку, которого Санёк в живых ни разу не видел и рассказов о нём не помнил. Там по пятьдесят приняли. И к деду наведались. Недолго постояли рядом, так как лавочки там не удосужились установить. Тут же на ногах допили, что мамка с собой брала, конфетками закусили.       Соблюли обычай. Пошли на выход.       А за воротами народу, что твоя демонстрация — не продохнуть, не протолкнуться. Штурмом берут автобусы.       Приехавшие орут: «Выпустите! Нам на кладбище! Дайте выйти!»       Приехавшим орут: «Зачем вы выходите?! Вам рано на кладбище! Сидите там! Дайте нам войти!»       — Нет, маман. Я костьми здесь ложиться не стану. Пойду пешком, — заявил Санёк и пошёл.       День благодатный, самочувствие бодрое. Шагай себе смело.       Прошагал одну остановку и вышел на окраину посёлка. А тут посчастливилось встретить приятелей с завода. Троица же. Всей компанией присели на обочине помянуть. Кого? Да всех кто на ум пришёл. Раз скинулись — до киоски сгонял. Два скинулись — ещё товарищи подошли. На газетке разложили колбаску, сальце. И колбу кто-то принёс: палки — не прожуёшь, вся переросшая. Душевно сидели и тут Санёк моргнул. Оба на!       Открыл глаза и видит: день июньский погожий, солнышко мило скалится. Слышит: птички поют, листочки шуршат. Поёжился. Запахнул куртку. Мать честна! А куртка-то чья? Моднявая с клёпками, кожаная. Тут посмотрел вокруг: сидит он, болезный, на лавочке во дворе незнакомой трёхэтажки и вокруг ни души. Слёзы из глаз рекой хлынули. Давай их рукавом с лица вытирать, грязь по лицу размазывать. Макияж удался на славу, все ирокезы, увидев, обзавидовались бы. На ноги еле встал и курточку запахнул поплотнее. Из двора вышел. Улица тоже незнакомая. Направо глянул — никого. На лево глянул — такая же картина. Опять расплакался. Пропал парень, потерялся. Куда идти, кто бы знал? Ну мало-мало утешился, слёзки высушил. Огляделся. Спасён!       Впереди, так шагах в пятнадцати, ковыляла бабушка с костыльком, ссутулилась, и за собой двухколёсную тележку с сумкой тащила. Кроткая на вид, немощная. Дунь на неё — упадет, сломается. Такая обычная бабушка, что на рынок за продуктами через весь город ездит.       Родной бабке так рад не был.       — Бабушка! Милая! Скажи мне, где я!       Язык заплетался. А бабка, кажись глуховатая и слеповатая, не обратила внимания. Идёт себе дальше навстречу Саньку, нога о ногу шаркают. Он от радости побежал к ней, руки растопырил. Во все двадцать восемь широко улыбнулся.       Ну, побежал — это громко сказано. Хмель-то никуда ещё не делся. Мотало его из стороны в сторону будь здоров. И мычал без передышки:       — Бабушка, подожди!       Между ними шагов пять осталось и тут бабушка очнулась. Санька заметила, на ногах присела, а в спине выпрямилась. Замерла с открытым ртом. Это ж чумазая вонючая страхолюдина идет, руки в стороны растопырила и сцапать её вознамерилась. Ужас!       Четыре шага между ними стало. Бабушка костылём замахнулась и давай из стороны в сторону по тротуару метаться, как бы ей ловчее мимо Санька проскочить. А тем временем он ещё на шаг ближе к ней подошёл.       Тут бабушка костылём взмахнула и с боевым кличем на Санька бросилась. Ну само собой ирокез в страхе зажмурился. И старушка мимо него как гоночный болид мелькнула. Санёк обернулся и видит: бежит бабушка, костылёк земли не касается, колясочка еле за ней поспевает, колёсики вот-вот с оси соскочат. Подумал: «Убежит же старуха и опять не у кого спросить», и ну за ней вдогонку. Закричал:       — Стой, дура старая! Да ничего я тебе не сделаю! Ты скажи мне, где я?       А бабушка в ответ колясочку подхватила под мышку и, не оглядываясь, ускорилась. Только её и видели.       Ну что делать? Сел Санёк на газон, курточкой укутался, слезу пустил, себя поругал. На небо попялился, солнцу рожу скорчил и глазом за вывеску на торце дома зацепился. Прочитал. Вот тебе на! Морок мигом слетел с разума. Родной дом! Тотчас признал трехэтажку и двор. Почему раньше всё чужим показалось? Вот чудеса! Поднёс рукав к лицу, чтобы глаза потереть, а то вдруг мерещится, и чуть чувств не лишился. Вонь от куртки шла хлеще газовой атаки в первую мировую. Стал эту вонючую куртку на себе разглядывать. Батюшки святы — дыра на дыре, замки с мясом выдраны, сплошняком липкими тополиными почками улеплена. Жуть.       Снял курточку, в мусорку бросил и к подъезду поспешил. Смешно и неловко — вот же, помянул родичей!