¬_¬

Солнечный день подходил к концу, окрашивая небо в багряно‑золотые тона — словно кто‑то пролил на горизонт расплавленное солнце. Войд собирался уходить, но заметил кончик волос, тёмный с синим отливом, будто в прядь затесался осколок сумерек. Он обернулся и увидел девушку с тёмно‑синими глазами — они казались бездонными, как колодцы, в которых тонут все ответы. Она мрачно улыбнулась и подошла к нему, ступая так бесшумно, что даже сухая листва не хрустнула под её ногами. — Я думал, ты ушла, — сказал Войд, глядя в глаза девушки. Его голос прозвучал жёстче, чем хотелось бы, будто он нарочно пытался спрятать за грубостью что‑то уязвимое. Она приблизилась к нему и нежно обняла его — так, словно пыталась удержать шторм в ладонях. Войд обнял её в ответ, но даже в этом объятии чувствовалась натянутость, будто они оба боялись сломаться от слишком сильного давления. — Инспектор, инспектор, — прошептала она ему на ухо, и от её шёпота по спине Войда пробежал холодок, не то от страха, не то от чего‑то куда более тёмного. — Тебе ли не знать, что я здесь только из‑за тебя. Войд сжал её прекрасную шейку — не до боли, но достаточно, чтобы она почувствовала его власть, его внутреннюю борьбу. Девушка чуть прохрипела, но не отстранилась, будто принимала эту грань как часть их странной игры. — Я тебя уничтожу, — прошептал он, и в этих словах не было ни полной уверенности, ни настоящей угрозы — скорее, отчаянная попытка оттолкнуть то, к чему его неумолимо тянуло. — Сначала развлекусь, потом убью. — Божественное существо не так просто убить, — простонала она, и в её голосе прозвучала не бравада, а усталая правда, которую она повторяла столько раз, что сама в неё почти поверила. Войд прижал её к стене, и на мгновение мир сузился до этих нескольких сантиметров между ними — до её дыхания, до биения её пульса под его пальцами, до того, как её ресницы дрожали, словно крылья пойманной бабочки. — Да? — прошептал он, глядя в её глаза, и поцеловал её, слегка покусывая её губы — не из страсти, а из желания почувствовать хоть какую‑то опору в этом зыбком мире. Это был поцелуй, в котором смешались гнев, тоска и отчаянная потребность быть услышанным. — Моя любимая тварь, — сказал он, сжимая её тонкую шейку, и тут же отпустил, будто сам испугался собственной силы. — Монстр, — прошептала Маринетт между вдохами и поцелуями, и в этом слове не было осуждения — скорее, признание их общей природы, их общего проклятия. Войд лишь хрипло рассмеялся, отпустил её и ушёл, оставив одну со своими мыслями. Он сжал руку в кулак и процедил сквозь зубы: «Мразь». Но она уже не слышала его. В его голове начали появляться мысли о том, что их отношения были не совсем нормальными. Это была не любовь — скорее, болезненная зависимость, танец на краю пропасти, где каждый шаг мог стать роковым. Он чувствовал, что должен что‑то изменить, но не знал, как разорвать эту связь, которая одновременно душила и держала на плаву.

***

На следующий день, когда Войд снова встретил Маринетт, он решил попробовать поговорить с ней. Солнце светило ярче, чем вчера, но тени между ними казались глубже. — Маринетт, нам нужно поговорить, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно проскальзывали нервные нотки. Она посмотрела на него с тревогой в глазах — в них читался не только страх, но и надежда, хрупкая, как первый лёд на луже. — Что случилось? — спросила она, и в этом вопросе было столько ожидания, что Войду на мгновение захотелось солгать, сказать, что всё в порядке, и вернуться к привычной боли. Войд глубоко вздохнул и продолжил: — Я понимаю, что наши отношения не совсем здоровы. Это как ходить по лезвию — сначала кажется, что ты владеешь ситуацией, а потом понимаешь, что уже истекаешь кровью и даже не замечаешь этого. Я хочу попытаться что‑то изменить. Не потому, что мне стало легко, а потому, что так дальше нельзя. Маринетт молчала несколько мгновений, её пальцы нервно теребили край плаща, выдавая внутреннюю борьбу. Затем она медленно кивнула. — Хорошо, давай попробуем, — прошептала она, и в её голосе звучала не столько уверенность, сколько отчаянное желание поверить, что это возможно. — Но я не знаю, как быть нормальной. Я привыкла к краю, к риску, к тому, что каждый день может стать последним. Они сели на старую скамью у заброшенной часовни — место, которое словно было создано для тяжёлых разговоров. Между ними повисла тишина, густая и неудобная, как вязкий сироп, в котором тонут слова. И вдруг, совершенно неожиданно, Маринетт потянулась к нему и поцеловала — не страстно, не требовательно, а робко, почти по‑детски, будто проверяя, не исчезнет ли он от лёгкого прикосновения. Это был случайный поцелуй, вырвавшийся из глубин её тревоги, попытка сказать без слов: «Я здесь, я хочу попробовать». Войд замер на мгновение, а затем осторожно ответил на поцелуй, вкладывая в него не страсть, а обещание: «Я тоже попробую». — Прости, — тихо сказала Маринетт, отстраняясь и пряча глаза. — Я не хотела… Просто иногда старые привычки берут верх. Мне сложно переключаться с «всё или ничего» на «давай просто поговорим». — И мне, — признался Войд, впервые не пытаясь спрятать свою уязвимость. — Наши отношения — это как болезнь, к которой привыкаешь настолько, что перестаёшь замечать боль. Но я не хочу, чтобы мы продолжали калечить друг друга, даже если это кажется привычным. Они сидели рядом, не касаясь друг друга, но впервые за долгое время между ними не витала угроза. Это было хрупкое начало — не исцеление, а лишь первый шаг от края пропасти. И пусть впереди их ждали тяжёлые разговоры, неловкие паузы и срывы, сейчас они хотя бы смотрели в одну сторону, а не друг на друга, как на врагов.