Сумка

      «Большая дорожная сумка — идеальный вариант для путешествий, занятий спортом и других мероприятий. Длинный ремень в комплекте. Материал — полиэстер. Особенности модели: возможность крепления на чемодане…» стандартное описание к фотографии самой обычной сумки ввело меня в ступор. Я даже забыл про письмо, которое читал, прежде чем внимание перетянула реклама.       Дорога.       Путешествия.       Чемодан.       Чувство свободы.       Ожидание, приятное ожидание чего-то…       Взгляд прошелся по кабинету, кипам бумаг на столе, метнулся к окну. Весна ярко дышала там, ручьями смывая асфальт с дорог и обнажая все то, что скрывал снег зимой. А солнце слепило, игралось на крышах проезжающих машин, заставляло щуриться, жмуриться и вовсе закрывать глаза.       Опять эта сумка, серая и блеклая. Она мне не нравилась. И описание не нравилось тоже. За грудиной стало давить, я вскочил и раскрыл створку окна, попытался вздохнуть полной грудью. Не помогло. Становилось только хуже. Я испугался еще больше. Воздух с трудом проникал в легкие. Я вцепился в край подоконника, спину выгнуло от напряжения и боли, дышать становилось все труднее. Кровь стучала в висках, ускоряясь и нагоняя панику. «Дыши, думай о приятном и попытайся успокоиться,» — зазвучал голос Дениса в голове. Думать о бывшем как о чем-то приятном? Да, могу, умею и практикую. А дышать и правда стало легче.       Пока стоял и приходил в себя, заскочил наш главный бухгалтер. — Михаил, ты посмотрел проектную документацию? Мы потянем? Я тебе утром с Левочкой передавала. — Людмила Васильевна, ваш Левочка не заходил. — Вот бестолочь! — тяжело вздохнула и собралась уходить, — ты глянь потом одним глазком, пожалуйста, как донесет. — Миша, где мои отчеты? Шеф зверствует, — Алла забежав, стала перебирать папки на моем столе. — Михаил, там поставщики цены меняют, нужно договор переделать, — Антон Григорьевич устало расположился в кресле напротив, потому что стул рядом со мной заняла Аллочка, все еще шарясь в моих документах. — Михаил Владимирович, — Левочка таки добрался до меня, вручил внушительную подшивку и добавил, — Вам просили передать, это срочно, — и усадил свой мягкий зад на мой подоконник, потому что сидячих мест больше не наблюдалось. — Где, блять, все! — раздалось по этажу вместе с громким шагами. Шеф заглядывал в каждый кабинет, пока не дошёл до моего.       Мы молча переглянулись: шеф матерился только в одном случае — после визита в администрацию нашего небольшого городишка. К сожалению, только алкоголь давал нашей фирме не загнуться и обеспечивал небольшими контрактами, которые позволяли держаться на плаву. Но когда шеф выпивал, никто не решался попадаться ему на глаза. Его могла выбесить любая мелочь, чудом не доходило до рукоприкладства. Он страшно возбуждался. Если Людмила Васильевна и была рада этой побочке, то остальные, не важно, Левочка это или Алла, старались держать дистанцию. Как узнали, что ему всё равно в кого кончать? Аллочка рассказала, как Лёва слышал, как шеф с главбухом стонут за закрытыми дверьми, а до этого Леонид Алексеевич жадно мял мягкие булочки Левушки, прижимая к дубовому столу. Есть ли доля правды в их словах, никто не горел желанием проверять, но, на всякий случай, берегли свою честь с особым рвением в минуты опасности. В обычные дни шеф представлял из себя добрейшего человека, милейшего, умнейшего. Он побитым псом ходил потом неделю и заглаживал вину. Удивительно как алкоголь менял человека.       Дверь широко распахнулась и ударилась о стену. Сердитый шеф, широко расставив ноги в проеме, просканировал, взглядом нагнул и послал далеко и надолго всех присутствующих. Через секунд двадцать я остался один. Леонид Алексеевич тоже ушёл, громко хлопнув дверью, и умудрился выдрать ручку с замком. Так и ушел к себе.       Рабочий день наконец закончился. Я шёл по улице. «Денис в такую погоду обязательно меня бы вытащил на дачу,» — обходя лужи пришла мысль. Я живо представил наше утро за городом. Каким оно могло бы быть. Он любил будить меня запахами. А потом мучать ласками, пока я не назову сколько яиц в яичнице или щепоток соли он добавил в салат. И брал меня уже разомлевшего, растекшего. Блять, я больной. Галстук давил, я расслабил его. Рубашка тоже — расстегнул пару пуговиц. Пальто мешало двигаться — вот я уже щеголял нараспашку. Мне было душно в этой одежде, на этой улице, в нашем провинциальном городке. Я задыхался.