Сын мой и отец Вениамин

      Утро. Олег кое-как раздирает глаза и видит бодрого Серёжу, который уже ест картошку. Иногда парня бесила продуктивность и бодрость монаха, вот как можно спать по четыре часа в день и не быть уставшим? Хотя, надо быть признательным, Разумовский, не смотря на свои ранние подъёмы, никогда не будил Волкова раньше выхода. Просто он осознавал, что ему каждая минута сна важна, парень бы и сам не отказался побаловать себя лишним часиков сновидений, но организм уже привык к такому ядерному режиму, поэтому сам открывает глаза в три или четыре утра.       — Не понимаю, как ты встаёшь, — мычит парень, кое-как поднимаясь с кровати и тут же зевая. Его лицо сразу становится похожим на какого-то милого и заспаного совёнка. Рыжий улыбается. От Волкова идёт столько приятных чувств, что Серёжа просто не понимает, почему ангелы указывают на него… Он же буквально божьей чудо, даже с грязной головой и в тряпках, он был каким-то иным. От Рубинштейна всегда шёл холод, тут напротив… Волков же потянулся и встал, подходя к ведру и умывая лицо, что бы взбодриться. Вода закончилась… Сегодня вечером снова придётся пополнять запасы. Он тяжело вздохнул. Как же раздражало, что нужно постоянно ходить за ней, из-за этого он моется раз в четыре дня, а про чистку зубов парень забыл давно. Однако Серёжа лишь улыбается ему. Как дурак, честное слово. Этот детдомовец ему приятен в любом обличие. Наконец-то рядом с Разумовски появился человек, который может с ним говорить на какие-то темы, кроме храма, который иногда может высушить, обнять или же помочь. Это так странно, но и приятно. Парень никогда не думал, что жить с кем-то, да и в принципе взаимодействовать так долго, будет приятно -… Рыжий, ау?       Парень дернулся. О чем Волков говорил? Кажется он снова ушёл в себя. Да уж, последнее время у него часто возникают такие провалы в сознание. Что ж… Бывает. Он попытался сделать умное лицо и кивнул, Олег же встал и начал надевать штаны. Он ещё не готов носить эти чёрные юбки, да и вряд-ли будет. Рубинштейн много раз бушевал на эту тему, даже пару раз руку поднимал на юношу, но тот оставался непреклонен. Серёжа даже восхищался его стойкостью. Вот как он может так спокойно противостоять отцу Вениамину, не боясь при этом того, что его изобьют? Разумовскому же хватало строго взгляда и он уже бежал выполнять любой приказ, а тут…       — Давай быстрее, я уже взял картошку, — произнес рыжий, Волков кивнул. Что бы хоть как-то увеличить количество сна, было принято решение, что Олег будет есть по пути в храм, а Серёжа, поскольку всегда встаёт раньше, будет собирать «завтраки» хотя, учитывая, чем они питаются… Эх, а он ещё и на детдомовскую еду гнал. Оказывается тот компот, от которого хотелось блевать, был ещё ничего. Там хоть иногда была вкусная еда, а тут либо какая-то крупа на воде без сахара и соли, либо картошка варёная, которую иногда Разум взбивал в пюре.       — Сегодня что-то прохладно, — накидывая на себя куртку, произнес Олег, беря в руки картошку и откусывая кусок её. — Чего застыл? — смотря на рыжего произнес он. Тот дернулся. Снова писк. Уже голова кругом от него. Особенно громким он становится в храме, Рубинштейн говорит, что это из-за того, что он ближе к Богу, хотя парню мало в это верится. Иногда ему кажется, что ангелы не говорят, а предупреждают о чем-то, но о чем…       Парни собрались и пошли на улицу. На небе были хмурый тучи из-за чего были достаточно темно и не видно дальше своего носа. Разумовский поежился от холода и вздохнул, а потом медленно пошёл по тропинке.        — Ты никогда не думал сбежать? — тихо шепчет Олег, смотря под ноги и пихая руки в карманы. Серёжа нервно кусает губу. Думал и не раз, но куда? Его никто не ждёт. Кроме Рубинштейна, у него нет никого. Да и к тому же, у него даже банальных документов нет, они все хранятся у отца Вениамина.       — Честно? Думал, — шепчет тихо он и тяжело вздыхает. — Но вряд-ли смогу… Я нужен тут. Меня любят прихожане, да и кто за храмом ухаживать будет? — почему-то в этих словах не было искренности. Они звучали как оправдания. Надуманные причины, почему он должен остаться.       — Неужели ты для себя жить не хочешь? — произносит Олег, осторожно просовывая руку в карман Разумовского и переплетая их пальцы. — Ходить в школу, играть в футбол, найти девушку? — улыбаясь, тихо говорит он. Парень вздыхает. Хотел, очень хотел, но жизнь не на его стороне. Хотя, ведь он несёт свет людям, да возможно он никогда не поймёт какого это целовать любимого человека, зато поможет прихожанам и отцу… Но его ли это судьба? Быть может он создан для чего-то великого? Волшебного. Как Гарри Поттер, а его держат в подвале и не пускают вершить великие дела.       — Возможно, — смотря в землю, произносит он. Олег вздыхает. Ну, хотя бы «Возможно», а не железный отказ. Это радовало. Может ещё получится спасти рыжего из этой секты.       — А чем ты вообще любишь заниматься? — выпуская руку из чужого кармана, шепчет Волков. Серёжа улыбается. Забавно, у него спрашивают так, словно у него есть обильный выбор увлечений. Хотя одно все же присутствует.       — Иконы… Я очень люблю рисовать их… Вернее, я в принципе люблю рисовать, но разрешено только это, — заправив рыжую прядь за ухо, произнес он. Нужно подстричься.       — А бывают дни, когда этот надзиратель уезжает? — обгоняя чуть друга и останавливаясь перед Разумовским, произносит Олег. Парень вдруг замирает и поднимает на него голубые глаза.       — Идея дурацкая. Нет, — сразу заверил он, зная, что ему предложат. Серёжа в принципе был очень послушным ребёнком и что-то нарушить для него было весьма трудно, особенно, когда он понимал, что за непослушание ему, а главное и его новому другу, может очень сильно влететь. — Да не смотри ты так. Нет! — возмутился парень, обходя Олега и продолжая свой путь.       Ладно. Он ещё поговорят на эту тему… Остальную дорогу они шли молча. Разумовский не знал о чем вести диалог, да и не хотел, а Волков крутил в голове различные схемы, как сбежать из этого «райского места» и вытащить оттуда этого рыжика со Стокгольмским синдромом. Вообще, сбежать проще простого, но куда? Квартиры у Олега не было, как и Серёжи. Документы лежат у Рубинштейна, да и к тому же, они оба несовершеннолетние. Если их поймают, то сто процентов вернут к опекуну. Нет, тут нужно действовать хитрее.       — Пришли, — доставая из кармана ключи, произнес парень, а потом просунул серебряный ключик в скважину, привычно поворачивая два раза налево. Олег же прикрыл глаза. Снова этот противный писк. Радует то, что они сегодня ели. Вообще нельзя на утреннюю молитву приходить после еды. Даже пить перед ней нельзя, но если Сережа будет не соблюдать эту «традицию» он снова начнет падать в обмоток. — Отец Вениамин просил сегодня протереть пыль и подмести,       — А он сам не может? — беря веник, произносит парень. Серёжа улыбается и зажигает свечи. Церковь деревянная и в ней ещё очень холодно, но куртки были сняты из-за каприза батюшки. Он считал кощунством тот факт, что в святом месте ходят в верхней одежде.       Это место пугало Волкова. Ему всегда казалось, что все те, кто кричал, что они чувствуют Бога, когда приходят молиться, просто лукавили, но сейчас… Он не понимает. Нельзя назвать это галлюцинациями, но пару раз он слышал голос. Совсем далёкий и неразборчивый. Хотя, возможно в этой глуши он постепенно начал сходит с ума. К сожалению, это самый вероятный исход всего этого абсурда.       — Мы уже должны начинать молиться, — шепчет Серёжа, подходя ближе. Олег вздыхает. И зачем это все. Парад какого-то безумия, но он все же кивнул и пошёл в кладовку, что бы отнести атрибут для уборки. Серёжа же подходит к иконе и закрывает глаза.       «Отче. Услышь меня, ибо твоя сила велика, а сердце большое и чистое. Защити раба Божьего — Олега»       Снова писк. Серёжа делает вдох и резко облокачивает руку об икону что бы не упасть. В глазах темно. Волков резко подбегает к нему и подхватывает, что бы тот не упал.       «О, святы́й Михаи́ле Арха́нгеле, поми́луй нас, гре́шных, тре́бующих твоего́ заступле́ния, сохрани́ нас, рабо́в Бо́жиих Олега и Сергей, от всех ви́димых и неви́димых враг, па́че же подкрепи́ от у́жаса сме́ртнаго и от смуще́ния диа́вольскаго, и сподо́би нас непосты́дно предста́ти Созда́телю на́шему в час стра́шнаго и пра́веднаго Суда́ Его́. О, всесвяты́й, вели́кий Михаи́ле Архистрати́же!       Чем больше он молился, тем сильнее был писк . Он окутывал, Давид на голову, но Серёжа чеканет каждое слово шёпотом, постепенно повышая темп и громкость:       Не пре́зри нас, гре́шных, моля́щихся тебе́ о по́мощи и заступле́нии твое́м в ве́це сем и бу́дущем, но сподо́би нас та́мо ку́пно с тобо́ю сла́вити Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха…       Писк. Вокруг только писк. Вдруг из ушей Серёжи начала литься кровь и Олег буквально оторвал его от иконы. Серёжа тяжело дышал. В глазах плыло. Он словно не мог себя контролировать. Кое-как он перевёл расформированый взгляд на Волкова, который осторожно усадил его на пол.       — У тебя такое часто? — беря святую воду и брызгая её на лицо, шепчет он.       — Не трать святую воду попусту, — шепчет Серёжа, тихо обмахивая себя ладонью. Душно. — Это грех, нельзя так со святыней.       — Ничего не попусту, — шепчет тихо он, осторожно садясь рядом. — Тебе было плохо, а она помогла. Привела в себя. Считай жизнь спасла, — чуть улыбаясь произносит он, толкая Серёжу в бок. — Ну не дуй ты щеки.       — Ничего я не дую, — обиженно произносит он, кладя голову ему на плечо. У Олега появилось какое-то тёплое чувство. — И нет… Не часто. Пару раз было.       — Пару раз?! — удивлённо произнес он. — И он тебя даже в больницу не отвёз? — вот внутри начали просыпаться и другие эмоции. Гнев. Чем больше он тут находится, тем сильнее ненавидит отца Вениамина.       - Всё хорошо, - шепчет он беря чужую руку и вздыхая. Нудно немного полежать. Писк все ещё слышался где-то на фоне. - Просто посидим минут десять и все, - Волков согласно кивнул. Он вытащит Серёжу отсюда. Чего бы ему это не стоило.... ********       В руке чан с кровью. Мужчина смотрит на бледное и уже давно мёртвое тело :       -Sit bellator magnus exoritur filius tenebrarum, Lucifer lucifer, - произнес мужчина, осторожно вырисовывая символы на полу и смотря в зеркало. Его глаза постепенно начали приобретать красный оттенок. - Puer paratus est? - словно не своим голосом произносит он, а существо с его лицом лишь отрицательно махает головой. Тот лишь тушит свечи и вздыхает... Он уже устал ждать... Но скоро все изменится. Он воскресит её...