Destiny's Engine

То был самый счастливый год. Мама сказала, что железнодорожные рельсы и станции достроены, и что теперь сможет больше времени проводить с ней, чем на работе. Что вместо комнаты в разваливающемся бараке у них наконец-то будет дом — свой, тёплый, просторный. Что отныне им не придётся голодать после визитов налоговых агентов, потому что Базар не имеет там власти, да и вовсе никто туда не доберётся. Те, впрочем, попытались. Но пожалели. Кошмары в подвалах и тёмных переулках Города оказались ещё голоднее. Посланцы Хозяев и Империи демонстративно поигрывали оружием для выбивания нежелательных идей из непокорных голов, но оно не помогло им, когда один не вышел из лабиринта бесконечных коридоров, другой пошёл на шептавший его имя голос и не вернулся, а третий лишился рассудка, увидев что-то ночью в зеркале. Последнего отправили обратно в Лондон, и следующая делегация приезжать уже не торопилась. Перед сном девочка прислушивалась. Звуки шагов в пустых комнатах выдавали невидимое присутствие. Чудовища под кроватью скреблись когтями, ползая в пыли. Новый дом был не просто настоящим, хотя в это до сих пор не верилось, а живым. Стены дышали: Город дремал, насытившись надеждами и впечатлениями сотен прибывших. В его объятиях она ощущала себя совсем маленькой, но засыпала с непередаваемым чувством защищённости. Эту глубокую благодарность хотелось как-то выразить. Рассказывали, что раньше он жил в обыкновенном человеческом облике, а некоторые — что и сейчас видели его тень в шляпе за окнами или на улицах, поэтому обращались к нему так запросто, словно к стоящему рядом. А если разговаривать с пространством собственного жилья казалось чересчур странным, шли к статуе на главной площади. Та изображала мужчину в древней одежде, скорбящего над умирающим. Алмазы на мраморе воссоздавали слёзы, стекающие по лицу, закрытому ладонями. С рогатой короны осыпалась позолота. Скульптура была дивно красивой, хотя девочке он казался слишком грустным. Оттого вдвойне непонятно, почему жители называли его Весёлым Джентльменом, когда говорили о своём покровителе с другими. В этом читался остаток британских суеверий — опасение обидеть непредсказуемую и неведомую силу недостаточно положительным мнением или недостаточно уважительным упоминанием. Но всё же вряд ли в чём-либо могло быть меньше веселья, чем в застывшем мгновении такого глубокого горя. Желая его утешить, она принесла половину своего тайника затвердевших конфет к пьедесталу. Полюбовавшись, как фантики блестят в окружении свечей, она снова взглянула вверх. Статуя смотрела на неё каменными глазами, безмолвная и неподвижная, прижав руки около напряжённого от рыданий кадыка. Правда, девочке почудилось, будто что-то было не так, как она помнила. Но мама всегда называла её фантазёркой.

***

...Железная дорога проложила путь в будущее — к летающим небесным поездам и станциям далёких миров. Словно непрерывно тянулась из старого века в следующий, стремительно отсчитав шпалы-годы. Пока они стояли на техосмотре в Эмпирее, к ней обратился один из местных: — Вы не против уделить несколько минут? Капитан сказала, что вы из живого города... — Да, и? — она почесала веснушчатый нос разводным ключом. Восторженная искра в его взгляде вспыхнула ярче сигнальных огней платформы. — Видите ли, я исследователь. Всегда мечтал побывать там. Уникальная эндемическая флора и фауна, чудеса слияния архитектуры и анатомии, симбиоз с жителями и самой землёй — сколько материала!.. — То есть вас интересует только то, что можно описать в монографии? Я в этом всём совершенно не разбираюсь. Он теребил страницы блокнота, раскрытого наготове: — Уверяю, буду рад любым рассказам очевидца. Путешественница позволила себе едва заметную меланхоличную улыбку, с какой обычно ностальгируют по чему-то очень дорогому. — Помню, что ступеньки и улицы были теплее обычного камня. Почти температуры тела. Поэтому то тут, то там лежали кошки, греясь на нём. А где здания появились из его памяти о Первом и египетском Втором Городе, можно было представить, приложив ладонь, будто песчаник и глина за день впитали жар пустыни, где я никогда не бывала. Я ведь родилась в Подземьи и не видела солнца... пока не присоединилась к этой команде. А теперь скучаю по его мраку, укрывающему нас от бед, в котором никто не чувствовал себя одиноким. — Звучит жутковато. Если бы мне казалось, что в темноте рядом кто-то есть, я не мог бы спокойно засыпать, — нервно посмеялся учёный, быстро строча карандашом. По синякам под глазами было заметно, что он и так не слишком-то мог этим похвастать. — Но как оно всё объяснялось с биологической точки зрения? Текла ли настоящая горячая кровь в прожилках мрамора? Имели ли глаза в стенах зрачковые рефлексы? Она замолчала в замешательстве, что ответить. Но ненадолго: — Похоже, я знаю, что вам стоит увидеть. Кое-что, что должно заинтересовать вас больше моих воспоминаний о том, как во снах мы все гуляли по одному и тому же лунному саду. Путешественница провела его на борт, пока капитан не видела. Во время ремонтной стоянки было обычным делом пустить внутрь наёмного рабочего или грузчика, если их сопровождал кто-нибудь из экипажа. Но железобронированная «Дестини» скрывала тайну, которую оберегала от чужих даже усерднее, чем другие прятали перевозимую контрабанду. Паровой двигатель локомотива соединялся с переплетением странных труб. Горючее для топки подавалось каким-то новаторским автоматическим способом. Исследователь хотел напомнить, что он всё-таки не инженер, чтобы понять и по достоинству оценить эту технику, пока не разглядел в конструкции органическую материю. Топливо поезда перекачивалось живым сердцем. Механизмы слишком шумели и лязгали, чтобы можно было расслышать, что она прошептала, почтительно поцеловав обломок латунной шестерёнки на шнурке со своей шеи. Биолог тоже ощутил что-то сравнимое с религиозным переживанием — для него оно приняло вид благоговения перед явленным ему бессмертием. — Поразительно... Но что заставляет его сокращаться при отсутствии нервной системы? — Утверждали, что сила любви и непокорность судьбе. Но это, конечно, лишь сказки из моего детства, чистая мифология... — ...Как голова Орфея, которая не могла перестать петь. Ни один миф не бывает ложью полностью, — подхватила капитан, вошедшая вслед за ними. — Оно продолжало биться в моих руках, когда его предыдущий владелец сказал, что я могу оставить его себе на память. В благодарность за помощь в трансформации из человеческой формы. Так что причина не только в Красной Науке, искусстве сноходцев и других переписываниях законов природы. В таком смысле это действительно символ искренних чувств. Извинения уличённого члена команды могли подождать. Перед ними — пусть и для каждого своё — было вечное чудо.